— Аркадий?
— Это имя мне незнакомо, — он с шумом выдохнул дым. — И просто ваш поклонник.
Сглотнув, я покачнулась на мраморе. Я чувствовала под собой камень и ощупывала его руками, чтобы узнать форму. Ноги, рука, грудь и живот позади меня. И это значит…
Рог передо мной был членом.
— Не позволяйте зрителям отвлечь вас от столь прекрасного выступления, — сказал он. — Продолжайте.
— Чего ты от меня хочешь?
— Вопрос скорее в том, — он приблизился, голос стал четче, запах дыма — сильнее, — чего хотите вы?
Я сжала член статуи, согревая его в ладонях.
Он склонился ко мне, мой тайный поклонник. Коснулся губами мочки моего уха, скользнул вдоль челюсти. Нежно перебросил волосы через мое плечо.
— Тебе запрещено отступать до самого финала.
Камень был гладким и твердым. Я обхватила его руками, собирая все тепло, какое только могла отыскать, чтобы его подготовить. Но вместе с тем, я чувствовала предвкушение, дрожь в животе, трепет, похожий на тот, что бывает, когда ждешь своей очереди в кулисах.
Когда Аркадий приподнял мою ногу и бедро, я уперлась ладонями в его грудь.
— Зажатый партнер может испортить выступление, — пошутила я, чтобы преодолеть жар, от которого неизбежно запылали щеки.
— Тогда думаю, тебе нужен новый, — ответил он, удерживая меня над неподвижной скульптурой.
Холодная головка скользнула вдоль входа, и я качнула бедрами вперед, чтобы проверить, какие ощущения она вызовет у меня между ног, понять, насколько я на самом деле была расслаблена. Я позволила ей проскользнуть внутрь, совсем чуть-чуть. Прохладный камень заставил меня задрожать.
— Вот так, — Аркадий сжал ладонью мое бедро. — Но боюсь, ты слишком робеешь.
Он опустил меня на член, и я оторвала руки от его груди, чтобы зажать рот.
Он замер, ни одна из мышц не шевелилась. Я уперлась лбом в его грудь и с дрожащим всхлипом расслабилась, дав себе секунду передохнуть, цепляясь за его рубашку. Я чувствовала его член, прижатый к моему животу, пульсирующий, когда я запрокидывала голову.
Он провел пальцами по моей щеке.
— Что ты чувствуешь? — его голос был похож на настоящий, будто на самом деле хотел спросить: «Ты в порядке?»
— Было бы лучше, если бы это был ты, — выдохнула я. Сидя на коленях статуи, не касаясь ногами пола. Мне пришлось развести ноги и напрячь бедра, чтобы обхватить ими мрамор, подняться и вновь опуститься вниз. — Но думаю, я могу потерпеть… ради тебя.
Я держалась за плечо Аркадия, выравнивая движения.
— Вы этого хотели, сэр? — я накрыла его ширинку ладонью, чувствуя, как он вздрагивает. — Вы получаете больше удовольствия от мыслей обо мне или от образа, который я воплотила исключительно ради вас?
Услышав, как он сглотнул, я глубже опустилась на камень. Я отпустила его, откинувшись назад и оперевшись на статую. Двигаясь, я нашла рукам лучшее применение. Я игриво подняла край юбки, обнажив только колени.
Аркадий коснулся моей ноги.
— Нет, — сказала я, — подожди.
Продолжая движения, я приподняла ткань еще выше, до середины бедер. Снова опустившись, я издала стон, странный вскрик, будто кошка в течке.
— Полагаю, вот так смотреть сразу на два произведения искусства — исключительный опыт, — хмыкнул он.
Хоть я и нечетко его видела, я знала, что его взгляд точно прикован ко мне.
— Значит, ты предпочтешь смотреть?
— Не существует большего удовольствия, чем наблюдать за женщиной, пусть и не вмешиваясь.
— Правда? Не существует большего удовольствия? — хитро спросила я. — Совсем никакого?
— Все еще хочешь, чтобы это был я? — его низкий голос прозвучал прямо возле моего уха, член статуи полностью погрузился в меня. — Ты настолько в отчаянии?
Я покачала головой, и его пальцы сжали мои волосы.
— Когда я что-то спрашиваю, ты должна отвечать.
— Да, — всхлипнула я, ноги дрожали от постоянного движения.
— Я не убежден, — он коснулся меня спереди, погладил между ног, и это лишь заставило меня податься к нему навстречу.
— Да! Господи, да! — закричала я и схватилась за его рубашку, почувствовав, как близка, все перед глазами расплывалось в малиновой дымке удовольствия. — Пожалуйста!
Он дернул меня к себе за волосы и поцеловал невероятно глубоко, мои слезы удовольствия капали на шелковый корсет. Я вся напряглась, а потом раскрылась, пока удовольствие волнами накрывало меня, и я замерла на камне, чувствуя дрожь внутри, ноги слишком устали, чтобы держать мой вес еще хотя бы секунду.
Аркадий отпустил мои волосы, нежно поглаживая кожу на затылке и распутывая пряди. Я прижалась к его груди, пытаясь выровнять дыхание, тело вздрагивало от каждого нового движения.
— Ты отлично справилась, — прошептал он и поцеловал меня в макушку. — Ты была идеальна.
Скрестив ноги под одеялом, я откинулась спиной на окно, занимавшее большую часть стены за матрасом. Позади меня были составлены подушки, убранные туда, чтобы освободить место для маневра.
Аркадий расставил деревянные столики и накрыл их тканью, то ли чтобы они выглядели красивее, то ли чтобы скрыть пятна краски и глины. На одном из них стояли самые разные закуски: инжир, сыр, вяленое мясо. На другом обнаружились сладости, фрукты и взбитые сливки. На достаточном расстоянии от матраса стояли свечи, каждая в отдельном разбитом черепке. На низком стуле возле кровати была бутылка вина, последняя из оставшихся с нашей свадьбы, которую мы хранили, как какой-то личный секрет.
Аркадий был здесь, развешивал мое платье на спинке стула, искал чистые бокалы и второе одеяло, потому что к ночи на берегу становилось холодно.
Я оглянулась через плечо. Ветер шептал мне какое-то послание, затерявшееся далеко среди морей, постукивал по старому стеклу. Вода отсюда выглядела не так впечатляюще, но весь вид целиком был завораживающим. Вдалеке виднелись маяк и мостик, соединяющий один из многих островков, которые мы привыкли называть городом. Если посмотреть подальше на запад, можно было разглядеть сияние мечты, громаду из железа и камня, тянущуюся к небесам, башни, возведенные человеком, чтобы поприветствовать Бога у райских врат.
— Клянусь, они чистые, — Аркадий сел рядом со мной на матрасе, где мы устроили импровизированный пикник.
У него в руках были две разные банки, одна из-под джема, а вторая — из-под маринованных огурцов. Они были щедро наполнены вином, которое стоило дороже, чем его аренда за месяц.
— Навевает воспоминания, — я элегантно взяла банку у него из рук.
— О, о тех временах, когда у тебя был один дом, а не два? — пошутил он.
Я тихо рассмеялась.
— Скорее уж о любимой еде.
Он странно посмотрел на меня, выгнув бровь.
— Семья кормила тебя, как мышь, несмотря на все свои деньги?
Я кивнула.
— Они кажутся щедрыми… даже добрыми. Но они куда более жестоки, чем можно подумать, — я пожала плечами. — Хотя, полагаю, я сама виновата. Долгое время я злилась на весь мир кроме них.
— Это из-за твоего выбора профессии?
— Нет, хотя отчасти и из-за него, — пробормотала я, жуя тонкий ломтик вяленого мяса. — Они игнорируют детали. Называют это «бизнесом», но на самом деле это пренебрежение. В детстве я этого не понимала. А потом вдруг стала инвестицией. Если предложить такое в качестве альтернативы, это покажется спасением. «Будь полезной или голодай», говорила моя мать. Она та еще стерва. Думаю, я поэтому и не хотела бросать танцы.
— И что принято есть во французской глубинке?
— Дешевое мясо и сладкие фрукты, — ответила я.
— Мне сложно представить себе обстоятельства, в которых такая экономия была бы оправданной.
— У тебя слишком доброе сердце, — тихо проговорила я. — Мне хотелось бы, чтобы и у меня было такое же, но в глубине души я больше не верю, что это возможно. Когда-то я думала, что и во мне живет доброта, но потом выросла и поняла, что у многих людей на уме лишь собственные интересы.