— Поэтому ты и заболела? — он откинулся назад и оперся на руку, склонив голову, пока ел персик.
— Да.
Ненадолго повисла тишина, но она не была тяжелой. Просто мы оба погрузились в раздумья.
— Мог ли ты себе представить, что окажешься в такой ситуации? — я повернулась к нему. — Уверена, что когда ты женился на богатой, то думал, что она окажется поинтереснее.
— Нет, — тут же ответил он, — но теперь я и представить не могу, чтобы все было иначе.
— Что, правда? — ухмыльнулась я. — Так я лучшая из тех, кто у вас был, мистер Художник?
— Ты — единственная, кто у меня был.
Я моргнула, пытаясь осознать его слова.
— Не лги мне. Я не дура.
— Ты кто угодно, но не дура, — рассмеялся он, обмакивая кусочек фрукта в вино и поднося к моим губам.
— Ты слишком опытный. Слишком много знаешь, — проговорила я, жуя. — Не то, чтобы это было плохо, я от этого только в выигрыше.
Глядя на него в ту минуту, я не могла обнаружить ни единого намека на шутку.
— Ты что, говоришь правду? — ахнула я.
— У меня есть привычка считать других важнее себя, — он попытался говорить игриво, — и их потребности выше своих.
— Как это? Почему? И ты никогда не хотел изменить этого?
— Так я чувствую себя лучше. Чувствую себя хорошим, — сглотнув, он отвел взгляд. — Петра, сейчас удачный момент, чтобы я рассказал тебе правду?
От его слов у меня внутри все сжалось.
— Конечно.
— Я сам страдаю от недуга. От навязчивых мыслей, — признался он, не в силах посмотреть на меня, — о том, чтобы причинять людям боль.
Я ничего не говорила. Я боялась перебивать, чтобы ему не показалось, что его опять заставляют замолчать.
— В минуты эмоционального напряжения, такого как гнев или страсть, я боюсь поддаться этим порывам. Я избегал сразу и серьезных отношений, и секса с проникновением, — объяснил он срывающимся голосом. — Все в порядке, пока я действую ртом, руками, словами, но есть что-то в том, чтобы настолько открыться кому-то. Эта интимность делает мысли сильнее. Это невыносимо. Так что я оставался девственником в традиционном понимании.
— Значит, ты не шутил, когда говорил, что думаешь о том, чтобы причи…
— Я бы никогда, — перебил он меня, наконец решившись посмотреть мне в глаза. Свободной рукой он сжал мою. — Я… рад, что это произошло с тобой.
Держа его за руку, я смотрела, как отблески свечей пляшут в его глазах, словно крошечные феи, празднующие союз. С моих губ сорвался тихий стон, когда я высвободила руку, взяла банку с вином и посмотрела на собственное отражение. Потом поверхность вина дрогнула, и свет помутнел у меня перед глазами.
— Петра, — Аркадий обхватил мое лицо и потянул к себе, пока мы не коснулись лбами. — Что-то не так? — его голос дрожал, как и руки.
Покачав головой, я потерлась щекой о его ладонь, совершенно точно размазывая по ней слезы.
— Я ошеломлена.
— Как мне тебе помочь?
Я снова покачала головой и зажмурилась, чтобы сморгнуть слезы и снова посмотреть на него.
Он успокаивающе выдохнул, избавляясь от той тревоги, что я в нем вызвала. Он поднял банку так, что она оказалась между нами, и я сделала то же самое. Мы переплели руки и поднесли банки к губам.
Мы робко смотрели друг на друга, с каждым вздохом обмениваясь молчаливыми посланиями и возникшей близостью. Потом мы одновременно выпили вино. Это был глупый, никому кроме нас не понятный жест.
Аркадий потянулся через матрас и поставил иглу граммофона так, чтобы Сильфида начала играть с самого начала. Так мы и смотрели, как над нашими окутанными пламенем свечей мечтами поблескивали звезды.
Глава 3 7
Глава 37
Артистка
Лениво зазвонил тяжелый колокол, и я открыла глаза. Перевернувшись на спину, я увидела птиц, скользящих на нежном ветру на фоне красно-фиолетового рассветного неба, заключенного в раму окна. Бухта только начинала просыпаться, пока меня покидали последние остатки сна.
Потянувшись вбок, я нащупала пустые простыни. Кабинет управляющего был пыльным, каждая частичка танцевала в лучах света. Подавив зевок, я села, закутавшись в одеяло. На стуле возле кровати обнаружилась записка.
Ушел за завтраком, скоро вернусь.
А.
Я надела корсет и нижнюю юбку, чтобы хоть как-то защититься от порывов ветра. Не спеша, я надела вчерашнее платье. Запах глины щекотал мои ноздри, пока я расправляла юбки и спускалась на первый этаж.
Дневной свет прогнал призраков предыдущей ночи. Без танцующих теней статуи были просто статуями. Свечи догорели, воск засох на полу вместе с потухшими фитилями.
На небольшом рабочем столике стояла забытая банка с водой, в которой отмокали небольшие инструменты. Рядом лежали утренние газеты. Свет из круглого окна ложился на пол овальным пятном. Следы на покрывающей бетон пыли повторяли мой вчерашний танец.
Я провела по столу пальцами, коснулась металлических инструментов, которые звякнули друг о друга, и взяла газету. Она слегка промокла от утренней росы, немного чернил стекло к краям.
ВОЗЛЕ ФАБРИКИ ЛАГО ВЫВЕСИЛИ ОТРУБЛЕННУЮ РУКУ: НАШ ИНФОРМАТОР СООБЩАЕТ О НАРУШЕНИИ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА
Чтобы понять написанное мне потребовалось несколько секунд тупого вглядывания в бумагу. Я продолжила читать:
Рано утром наш главный редактор получил наводку, которая привела к обнаружению останков, принадлежавших бывшему коронеру Нью-Йорка, Винсенту Карлайлу, около фабрики ЛАГО в Кингз Каунти. Отрубленная рука была приколочена к двери и изогнута под прямым углом, словно указывая на стопку бумаг, также прибитых ко входу. Наши источники смогли определить принадлежность конечности лишь по кольцу с инициалами на одном из пальцев.
В бумагах говорится об экспериментах над людьми, проводившихся в фармацевтической компании ЛАГО, которые также подтверждаются фотографиями, списком имен и лабораторными отчетами. Информатор остается анонимным. Во всех офисах полиции Нью-Йорка нам подтвердили, что ведется расследование.
Главный Комиссар Джеймс Хант возглавил расследование как экспериментов, так и убийства. Он заверил нас, что подходит к делу со всей серьезностью.
Фотографии с места происшествия не было, только десятилетней давности портрет Винсента Карлайла, мирно улыбающегося и будто знающего, что его тело нашли и меня скоро поймают.
Что-то оборвалось у меня в животе.
Под столом были сумки, одна из которых оказалась открытой. Аккуратно сложенная одежда, расческа, бритва.
Я упала на колени.
Он собирается уехать?
Под одеждой было что-то еще. Я засунула руку в сумку почти до локтя, прежде чем наконец нащупала. Края бумаги. Их будто специально спрятали под вещами… пачки денег.
Нет… Он собирается сбежать.
Я разбросала одежду по полу, обнаружив еще больше. Казалось, что у сумки нет дна. Я открыла остальные. То же самое.
Он либо воровал, либо брал взятки. В любом случае я надеялась, что это не означало расставания.
С трудом поднявшись, я чувствовала себя так, будто потеряла опору под ногами. Они тряслись и подкашивались, будто я делала первые в жизни шаги. Я врезалась в одну из статуй и почти опрокинула ее, едва успев поймать за руки. Точнее, за руку. Отломанную.
Я таращилась на нее, глина становилась тяжелее, будто от груза моих мыслей. Потом она выскользнула из моих рук и разбилась, тысячи осколков рассыпались по бетонному полу. Потом все замерло.
Застыло. Все вокруг. Мой разум, мое тело, обломки на полу. Достаточно, чтобы подумать, подтвердить мои предчувствия.