— Мне жаль, — прошептал я.
— Они скоро будут здесь.
— Пожалуйста, Костя, помоги мне, — умолял я, взяв его ладонь и вложив в нее кусок бумаги. — Позвони по этим номерам в указанное время. Скажи им, где я буду. Если ты сделаешь это ради меня, тебя будет некому наказать. Если это не сработает, можешь дать против меня показания, сказать, что я угрожал твоей жене и ребенку.
— Я бы скорее ушел, — прочистив горло, он убрал лист бумаги в карман халата и оперся о стол, повернувшись ко мне спиной.
Я кивнул, делая шаг к двери, но кое-что заставило меня задержаться.
— Когда придет Хант, — начал я, и Костя обернулся ко мне через плечо, — скажи ему, что я в балетной труппе.
Он выглядел смущенным и нахмурился, будто я сказал ему шутку во время похорон.
— Он поймет, о чем речь, — я глубоко, успокаивающе вздохнул, — поверь мне.
Глава 4 1
Артистка
Хотела бы сказать, будто чувство, что мне некуда пойти, было для меня новым, но это была бы ложь. Теперь оно скорее приносило утешение, осознание того, что я все это время была права. Свобода от привязанностей была ценным даром, просто до этого момента я не осознавала, почему.
После того, как я ушла от матери, мне некуда было податься. Я попробовала вернуться домой, где меня встретило лежащее на пороге письмо, адресованное мне и напомнившее, что лучше мне и здесь не оставаться. Ночь после дождя была приятной, так что я предпочла в одиночестве пойти в какое-нибудь новое место, с которым меня ничего не связывало.
Я перевернула в руках конверт из кремовой бумаги, провела пальцами по сломанной печати. Я не сходила со скамьи в парке до того самого момента, когда рассвет разбудил птиц и насекомых, тут же устремившихся по своим утренним делам. Я чувствовала себя глупо. Мое коричневое платье для прогулок было мятым, некрасивые пятна от дождя выглядели хуже внизу подола. Прическа почти совсем растрепалась, половина волос выпала из шпилек.
Это было неважно. Такие глупости не имели значения, когда мне вскоре пришлось бы сбежать либо от семьи, либо от мужа.
Я не могла предугадать, станет это трагедией или комедией. Он оставил мне довольно странное письмо.
Дорогая Петронилла,
Мне все равно, куда ты направилась. Ты можешь убежать от меня очень далеко, и я не стану возражать. Не буду умолять тебя, хоть и жажду этого. Начать я бы хотел с того, что нашел Лорелею. Я не буду использовать это против тебя, потому что уверен, у тебя были свои причины.
Я знал, что твой недуг сильнее, чем ты рассказываешь, но не подозревал, насколько он ужасен, пока не обнаружил содержимого твоей морозилки. Мне казалось, что в общении с Винсентом тебя привлекали деньги, но теперь понял, как чудовищно ошибался насчет природы вашего взаимодействия. Я знаю, что тебе отправляли тела из Гента. Думаю, это была почти безупречная схема сокрытия улик.
Что касается твоего аппетита, то удовлетворить его будет сложно, но я — человек изобретательный. Я найду способ.
Прежде чем сбежать от меня как можно дальше, прошу, порадуй меня в последний раз.
В письме он был столь же самоуверенным, как и в жизни. Я почти могла слышать у себя в голове его голос, произносящий слова с невероятной прямотой.
Дай мне еще один шанс открыть тебе сердце. Если, увидев его ты по-прежнему будешь меня презирать, я приму это, хоть и через боль. В этот полдень тебя будут ждать в чайной Голубая Луна.
Придешь ты или нет, сегодня состоится последний спектакль.
Навеки твой,
Аркадий.
В это время в чайной было больше всего народу, а я выглядела непрезентабельно для ее посещения. Удивительным было то, что мне было все равно. Возможно, рост моей личности проявился через отсутствие тщеславия.
Персонал неуверенно таращился на меня, прежде чем вновь взглянуть на записи о бронировании, будто там чудесным образом появился портрет, помогающий определить мою личность. Обменявшись взглядами, они спросили:
— Это вы — миссис Каменева?
— Да, — ответила я, приподнимая бровь.
Они оглядели меня с ног до головы.
— Сюда, пожалуйста, — наконец, пропустили они.
Аркадий забронировал мне место у окна. В центре стола стояла свежая композиция из дурмана и флердоранжа. Столик был для двоих, но на другой его половине лежали ровными стопками дюжины перевязанных альбомов, а один — на стуле для гостей.
Раньше я бы смутилась от необычной просьбы, которую он включил в бронирование, но положение дел меня заинтересовало.
Когда я села, мне не пришлось выбирать напиток, потому что он заранее заказал для меня белый чай с апельсином.
Я взяла блокнот, лежавший прямо передо мной поверх высокой стопки. Его небольшой размер привлек мое внимание.
Внутри были зарисовки: крохотные карандашные наброски, технические рисунки, внезапно вклинившийся список покупок и несколько записей о давно ушедших в прошлое проблемах.
Следующая записная книжка, что попала мне в руки, была в тканевой обложке, и бумага внутри была толще. Внутри, полагаю, были исследования. Строение тела с кожей и без. Изображения рук в разных позициях, от простых до удивительных. Части тела менялись каждую пару страниц, а далее следовали грубые наброски силуэтов и поз — планы для больших скульптур и композиций. В углах некоторых страниц были пробы палитры, помогающие представить картину целиком.
Я переключилась с большей стопки на меньшую и взяла из нее блокнот, выглядящий новее, сделанный из сшитых плотных листов. Бумага по краям растрепалась, будто ее часто сминали пальцами.
Сначала шли анатомические зарисовки, тут и там заляпанные следами кофе, линии угольного карандаша все еще были достаточно свежими, чтобы расплываться от моих любопытных рук. Изображенные тела были зажатыми, словно больными.
По мере того, как я перелистывала страницы, нарисованные позы становились расслабленнее, и мне почудилось в них нечто знакомое. Я начала узнавать в них собственное лицо, осанку, одежду, которые срывали с него маску безразличия и угадывались почти бессознательно.
Потом стало ясно, что схожесть не случайна.
Целая страница была занята моими портретами за чтением в разных положениях. За столом, свернувшись в кресле, лежа в кровати. Многие из них слишком сильно были похожи на меня, даже теперешнюю.
Далее шли зарисовки моего лица. Больше всего мне понравилась та, на которой я, кажется, злилась, почти надувшись.
Я правда так морщу брови, когда сержусь?
Перевернув страницу, я увидела обнаженную натуру, занимающую сразу два листа.
Я прижала блокнот к груди, чувствуя, как вспыхнули щеки, когда официант принес закуски, разложенные на трехуровневой этажерке.
Благодарно кивнув, я подождала, пока он уйдет, прежде чем вернуть блокнот на место и рассмотреть зарисовку. Не было никаких сомнений в том, кому она принадлежала, мои родинки гордо красовались у нее на груди. И все же, я не узнавала себя в таком виде. Ничего особенно примечательного в нем не было. Пропорции моего тела были правильными и красиво поданными.
Представляя женщину, большинство мужчин желают перемен. Длинных ног, объемной груди, даже формы зубов и цвета волос. Когда мужчины хотят осуществления фантазий, они хотят кого-то другого.
Когда Аркадий рисовал меня по памяти, он так внимательно старался передать все именно мои черты. То, как я сильнее хмурю одну бровь, жилку, что проступает у меня на виске, когда я нервничаю, изгиб моей улыбки, небольшие ямочки у меня на бедрах, будто на виолончели.
В какой-то момент каждая из деталей внушала мне неуверенность. Но глядя на себя его глазами, я поняла, что у него не было идеализированных иллюзий на мой счет… он видел меня настоящую.
У меня сжалось горло. Я запрокинула голову назад, будто пытаясь сдержать слезы.