Я собрал чемоданчик и вышел из палаты, не дожидаясь реакции. За прошедшие недели я усвоил, что совершенное доброе дело не стоит ничего. Пока близкий человек находится при смерти, его родные порой готовы падать на колени перед целителем, но как только последний выполняет свою работу, он словно исчезает из восприятия окружающих.
Я поднялся на четвертый этаж, где находилось педиатрическое отделение. Там меня уже дожидался щуплый чернокожий мальчишка-диабетик, лет десяти, не больше. Я разочарованно вздохнул под маской, и попытался утешить своего внутреннего нациста, что такой дохляк вряд ли когда-нибудь станет членом банды, а значит, никому особо не навредит. Конечно, потратить мое время и препараты можно было и с большей пользой, но раз поставил себе задачу искоренить диабет в городе, то поздно нос воротить. Главное, не рассказывать об этом Кэсси.
Там я закончил довольно быстро, все было знакомо и без осложнений. Виски понемногу начала ломить мигрень, но пока еще вполне терпимая. Я подобрал клетку с шиншиллой и отправился на поиски Панацеи.
Она обнаружилась в соседней палате, где занималась не слишком тяжелыми случаями, но их было много. В чем я был точно уверен, что она уделяла столько внимания детским болезням не потому, что любила детей. Когда она касалась очередного ребенка, я не видел в ней ни малейшего проблеска чувств. Пульс не учащался, не менялся ни на йоту гормональный фон или активность областей мозга, кроме Corona Pollentia. Очевидно, она не испытывала ни капли сопереживания к своим пациентам. Я сам нередко задавался вопросом: а почему она продолжает делать то, что делает? Потому что считает это правильным или просто прогибается под общественное мнение? Или, как и я, старательно демонстрирует единственный мирный аспект своей силы, чтобы отвлечь внимание от более зловещих? Каковы вообще пределы ее способности влиять на живой организм?
— Прости можно, тебя на минуту? — спросил я, подходя ближе.
— Я занята, зайди позже.
— Просто хотел попросить тебя кое о чем.
— Что тебе нужно?
— Научи меня лечить радиационные поражения.
— Как я смогу тебя научить, если наши силы работают совершенно по-разному?
— Просто позволь один раз посмотреть, как ты это проделаешь. Надеюсь, я смогу повторить эффект.
— Вряд ли в Броктон Бей есть хоть один случай лучевой болезни.
Я в ответ продемонстрировал своего подопытного. Дети помладше при виде зверушки радостно загалдели, а я мысленно представил размер биты, которую мне в задницу затолкает главврач за такую вопиющую антисанитарию.
— Вот наш доброволец. А вот это, — я похлопал нейтронную пушку по боку, — источник излучения.
— И ты собираешься подвергнуть несчастное животное жесткому радиоактивному облучению, которое гарантирует ему мучительную смерть, если я его не вылечу? А сам будешь смотреть, как я это делаю, в надежде потом с помощью всяких шестеренок и лампочек попытаться сделать что-то похожее?
— Ну… в общих чертах… — я невольно замялся, — пока ты не представила все в таком свете… да, это я и собирался сделать.
— Я бы сказала, что ты ужасный человек, но ты и так это знаешь.
— Крысы для того и существуют, чтобы на них ставили опыты!
— Это шиншилла.
— Не важно. Ты бы предпочла, чтобы я ставил опыты на людях?
К моему ужасу, Панацея серьезно задумалась.
— Я бы предпочла, чтобы ты вообще ни на ком опыты не ставил, — ответила она после паузы. — Но, кажется, просить тебя об этом бессмысленно. Просто пообещай, что это будет во благо.
— Я пытаюсь создать машину для спасения раненных в битвах с Губителями.
Панацея только горестно вздохнула. Я поставил клетку на подоконник и нацелил нейтронную пушку так, чтобы направленный радиационный пучок ушел в небо, не касаясь зданий. Потом пришлось отгонять мелюзгу, которая с восторженным видом глазела на технарский девайс, и только удостоверившись, что никто случайно не выскочит на линию выстрела, я включил излучение.
Дети разочарованно загундели, потому что внешне это не выглядело никак. Пушка загудела, и гудела несколько секунд, а потом перестала. А вот шиншилла, до этого с любопытством принюхивающаяся к больничным запахам, сразу стала вялой и с трудом держалась на лапах. Панацея открыла клетку и взяла животное на руки.
— Смотри внимательно, я делаю это в первый и последний раз.
Я кивнул и задействовал сквозное зрение, стараясь не упустить ни единой мелочи. Для меня это выглядело так, будто разрушенные потоком нейтронов и гамма-квантов белки сами стали восстанавливать свою структуру. Нет. Не восстанавливать. Процесс расщепления и синтеза шел с одинаковой скоростью, Панацея брала поврежденную ткань и воссоздавала ее структуру, работая чуть ли не на атомарном уровне. Это отчасти напоминало телекинез Руны — только примененный в микроскопических масштабах и на квинтиллионах объектов одновременно.