– Сегодня хорошая погода. Хм! – это для начала.
– Да, – ответила Олина.
– Послушай-ка, Элесеус, разве не десять сыров было нынче утром на полке? – спросил Исаак.
– Да, десять, – ответил Элесеус.
– А сейчас только девять.
Элесеус опять пересчитал, порылся в своей головенке и вспомнил:
– Да, а еще тот, что унес Ос-Андерс, вот и будет десять.
Молчание воцарилось в горнице. Маленький Сиверт тoжe принялся считать и повторил за братом:
– Вот и будет десять. Опять молчание. Тогда Олине уж пришлось объясниться:
– Да, я дала ему крошечный сырок, я думала, это ничего. А детям еще рано соваться не в свое дело. Теперь я вижу, в кого они уродились! И что не в тебя, Исаак, это я знаю.
Намек, который Исаак не мог не отпарировать:
– Дети такие, как надо. А вот ты-то скажи мне, что это за благодеяния Ос-Андерс оказал мне и моей семье?
– Благодеяния? – переспрашивает Олина.
– Да.
– Он-то, Ос-Андерс? – говорит она.
– Да. За что это я должен давать ему козьи сыры?
Олина успела сообразить и отвечает:
– Господь с тобой, Исаак! Да разве это я привадила Ос-Андерса? Если я когда-нибудь заговаривала с ним, пусть я не сойду живая с места.
Блестяще. Исааку приходится сдаться, как и много раз раньше.
Олина же не сдавалась:
– А если я должна ходить здесь, на зиму глядя, босая и не иметь того, что Господь создал для ног, так ты мне так и скажи. Я говорила про башмаки и три, и четыре недели тому назад, но их и званья нет, и я хожу, как ходила.
– А что такое приключилось с твоими деревянными башмаками, что ты их не носишь?
– Что с ними приключилось? – обиженно спрашивает Олина.
– Да, позволь спросить.
– С деревянными башмаками?
– Да.
– Ты не говоришь о том, что я чешу шерсть и пряду, и хожу за скотиной, и держу детей в чистоте, об этом ты не говоришь! А ведь и жена твоя, которая попала в тюрьму, – и та, кажется, не ходила босиком по снегу.
– Нет, она ходила в деревянных башмаках, – ответил Исаак. – А когда шла в церковь или к порядочным людям, надевала комаги, – сказал он.
– Да-да, – отозвалась Олина, – на то она и была такая шикарная!
– Да, шикарная. А когда летом ходила в комагах, то вкладывала в них только сухой осоки. Ты же носишь чулки с башмаками круглый год!
– А что до этого касается, то деревянные башмаки мои, наверное, скоро износятся. И не думаю я, чтоб мне стоило торопиться стаптывать такие хорошие башмаки ради чужих дел.
Она говорила тихо и елейно, но глаза у нее были полузакрыты, а вид ласковый.
– Эта твоя Ингер, – сказала она, – мы ее звали подкидышем, – она терлась около моих детей и научилась и тому и другому за все те годы. Если моя дочь в Бергене ходит в шляпке, так, может, и Ингер тоже поехала на юг, в Тронгейм, купить себе шляпку, хе-хе.
Исаак встал и хотел уйти. Но Олина уж дала волю своему сердцу, своей накопившейся черной злобе, она прямо излучала мрак и заявила, что ни у одной из ее дочерей лицо не разорвано, словно у мечущего пламя хищного зверя, если можно так сказать, но зато и вышли они простенькие. Не всем ведь дано такое искусство, убивать детей надо умеючи!
– Берегись, ты! – крикнул Исаак и, чтоб не было недоразумений, прибавил: – Этакая чертова баба!
Но Олина не побереглась, о нет – Олина ухмыльнулась, закатила глаза к потолку и намекнула, что, в сущности, это безобразие, если люди с заячьей губой ходят себе как ни в чем не бывало средь других людей. Надо же иметь совесть!
Исаак был рад, когда ему удалось наконец вырваться из дома. И что же ему оставалось делать, как не купить Олине башмаки. Пионер в лесу, он даже не мог, как иные, равные богам счастливцы, скрестить руки на груди и сказать своей служанке: «Уйди!» Такая необходимая домоправительница – она была в безопасности, что бы ни говорила и ни делала.
Ночи стоят прохладные и лунные, болота застывают так, что по нужде могут выдержать человека, за день солнце опять растапливает их и делает непроходимыми. В одну холодную ночь Исаак идет в село заказать Олине башмаки. Он несет с собой два козьих сыра для мадам Гейслер.
На полдороге от села уже поселился новый сосед. Должно быть, человек со средствами. Дом ему строили плотники из села, и вдобавок он нанял работника вспахать полоску песчаной земли под картошку; сам он делал мало или и вовсе ничего. Человек этот был Бреде Ольсен, подручный ленсмана и понятой; человек, к которому обращались, когда надо послать за доктором или когда жена пастора собиралась заколоть свинью. Ему еще не было тридцати лет, а кормить приходилось четверых детей, не считая жены, которая и сама-то была не лучше ребенка. О, средства Бреде были, наверно, не очень велики, не много наживешь от того, что всем служишь затычкой да разъезжаешь по описям за недоимки; и вот он решил заняться земледелием. Под дом свой на хуторе он взял ссуду в банке. Участок его назывался Брейдаблик – это жена ленсмана Гейердаля придумала такое название.