Отец молчал. Он смотрел на свои руки, лежавшие на клеенке: как только он их приподымал, они снова начинали дрожать. Он был пришиблен. Словно его вместе с его гневом бросили в какой-то подвал и заперли там. Он даже не решался взглянуть на сына.
Он знал, что сын сидит напротив и упорно не желает расстаться с мыслью увести его жить к себе, а сам он столь же упорно не желал расстаться с мыслью не уходить из своего дома. Зима скоро кончится, начнутся солнечные дни, его потянет в сад. Он знал квартиру сына. Комнаты темные, выходят они либо на улицу, либо в узкий двор. Кухня большая, но там вечно торчит служанка, включает радио. Он представлял себе, сколько раз она пройдет взад и вперед. Едят в разное время. Шум с улицы, шум от соседей. Нет, он твердо решил остаться у себя в доме и решения своего не изменит. В конце концов, если ему будут приносить еду с вечера, он по крайней мере сможет есть, когда захочет. И не будет видеть физиономии негодного мальчишки.
Поль встал.
— А дрова эта ваша служанка приносить будет? — спросил отец.
Поль опять безнадежно развел руками.
— Вот ведь черт! Я и позабыл… да, еще дрова. Ты должен признать, что понапрасну осложняешь нам жизнь.
— Очевидно, я облегчу вам жизнь, когда протяну ноги, — проворчал отец.
Поль бросил на него сердитый взгляд и пожал плечами.
— Не говори глупостей… А насчет дров — надеюсь, она не скажет, что ей это не под силу… Но все равно, как подумаю, что ты прекрасно мог бы жить у нас!..
67
После прихода Поля и его гневной вспышки отец почти месяц не мог прийти в себя. Он подавлял в себе мысль, что сын дождался, пока будет подписана дарственная, а теперь дал отцу почувствовать, какая он для них обуза. Не проходило и дня, чтобы эта мысль не возникала у него в голове. Он отгонял ее, убеждая себя: «Нет, этого не может быть. Просто у них своя жизнь… Мы люди разных поколений, они думают, что я могу приспособиться к их суете… Для них, конечно, это было бы проще».
Вначале, после смерти матери, по воскресеньям обеды ему приносила Мишлина, так как в эти дни рассыльный не работал. Теперь ему приносили побольше еды в субботу, и он уже справлялся сам. Иногда служанка торопилась. Она говорила:
— На сегодня дров хватит, я принесу вам завтра.
А на следующий день она, как нарочно, опаздывала. Темнело. Она прибегала, совсем запыхавшись, ставила на стол корзину и тут же уходила со словами:
— Бегу, у нас гости, а обед еще не готов.
На следующее утро отец одевался потеплее, закрывал рот толстым шерстяным шарфом, чтобы не дышать холодным сырым воздухом, от которого у него начинался приступ, и шел в сарай за дневным запасом дров. Заодно он открывал стенные шкафы в своей мастерской и проверял, не ржавеют ли инструменты. И каждый раз его пугало, что поленницы становятся все ниже. Матери не было, некому было написать лесоторговцу и заказать дрова. Ни Поль, ни его жена больше не появлялись, и отцу пришлось обратиться с этой просьбой к Робену.
— Дрова я буду пилить и колоть сам, и покончить с этим надо до холодов, значит, чтобы все было ладно, придется просить Пико доставить дрова весной.
Затем старик прибавил:
— Не знаю, переживу ли я будущую зиму, но так или иначе, а остаться без топлива я не хочу.
Робен написал письмо. Он часто оказывал отцу разные услуги. Спрашивал, как поживает Жюльен, но о Поле не говорил никогда. Отец тоже не говорил о нем. Между отцом и Робеном словно бы возникла какая-то преграда, оба измеряли ее взглядом, но на большее не решались. Из чувства гордости, которое ему было трудно объяснить, отец не решался попросить соседа написать Жюльену, чтобы тот при первой возможности приехал с ним повидаться. Надо сказать, что старик и ждал, и опасался приезда младшего сына. Поль его забросил, он даже недобросовестно выполнял принятые на себя, согласно дарственной, обязательства, и отец боялся, что Жюльен это узнает. Он надеялся на приход весны. У него будет тогда огород, дрова, которые надо напилить и наколоть, как только лесоторговец их доставит, а значит, ему будет чем заполнить день. Ночи перестанут быть такими долгими, потеплеет, можно будет выйти из дому, поболтать на улице с соседями.
На большом дубе с густой кроной, что рос в конце сада возле колодца, уже лет пять, а то и шесть не обрезали сучьев. Ветви, выросшие за это время, тоже неплохое топливо, и отец дал себе слово, как только позволит погода, приняться за дуб.