Пальба теперь идет так близко, что им приходится почти кричать да еще выбирать минуты, когда грохот взрывов немного стихает.
— Но куда ты хочешь идти?
— У двери оставаться нельзя… Поднимусь за матрасом… Надо перебраться в столовую, устроимся у буфета, так будем подальше от окна.
Отец чувствует, что матери уже нет рядом. Он следует за ней в столовую. Оба ползут на четвереньках, как дети во время игры.
— Вот… Тут самое безопасное место… Ложись у буфета… Я поднимусь в спальню.
— Нет, оставайся тут.
— Но я ничем не рискую. Только матрас притащу. Его голос звучит твердо. Властно. И все же мать говорит:
— Тогда и я с тобой.
— Нет. Оставайся тут!
Отец удаляется. Легко находит дорогу — ведь он наизусть знает каждый уголок своего дома. Будь сейчас светло, он не шел бы быстрее. Он не ощущает усталости, даже не задыхается.
В спальне отец подходит к окну. По дороге нашаривает рукой на прохладном мраморе круглого столика жестянку с табаком, которую ставит туда каждый вечер. Кладет ее в карман. Наклоняется к окну и припадает глазом к отверстию в ставне. Ночная тьма по-прежнему озаряется вспышками. Стреляют в стороне вокзала. Стреляют и возле сыроварни, и в пригороде. Короткие всполохи вырывают из мрака силуэты деревьев и домов.
Отец идет к кровати, и только тут ему приходит в голову, что накидка будет мешать. Он отбрасывает ее полы за спину, стягивает простыни к изножью кровати, сворачивает втрое матрас и берет его в охапку. Он чувствует себя сильным, как в тридцать лет. Без труда поднимает свою ношу, идет, не спотыкаясь. Ударяется рукой о круглую ручку двери, но боли не чувствует. Спокойно спускается по лестнице.
— Помочь тебе? — спрашивает мать.
— Отойди с дороги.
Молчание.
— Клади на пол, — говорит мать.
Он опускает матрас и раскатывает его возле буфета.
— Пока что устроимся на матрасе, — говорит он. — А коли уж совсем близко к нам подойдут, сядем спиной к буфету и загородимся матрасом.
Они вытягивают ноги и садятся рядышком, упершись спиной в дверцы буфета. Теперь окно в стороне от них. Между ними и массивной стеною — вся ширина комнаты. Позади у них буфет, за ним перегородка, еще дальше — кухня и снова стена. За перегородкой еще и чугунная плита. Отец различил всего несколько гулких ударов, похожих на разрывы мин. Все остальное — лишь ружейная пальба, пулеметные очереди и разрывы гранат. Пули могут продырявить ставни, но стен они не пробьют. Опасаться надо только снарядов, однако пока артиллерийской стрельбы не слышно.
— Ты вспотел, пока тащил матрас, — замечает мать. — Завернись в накидку.
— Не беспокойся.
Больше всего он боится пожара. Он-то ведь знает, что от одной пули может заняться кровля. Между черепицей и потолком, на низком чердаке, куда никогда не заходят, должно быть, много пыли, и она мигом воспламенится. А в сарае сено и ящики из сухого дерева! Черт побери, да все это может вспыхнуть, точно факел!
Отец сам себе удивляется, что еще так спокоен. Он понимает, что и дальше должен держаться. Достает из кармана свечу, зажигалку, жестянку с табаком, кладет ее рядом с собою. Высекает огонь.
— Зачем тебе свет? Что ты хочешь делать?
— Сигаретку свернуть.
— Господи боже…
Отец зажигает свечу и протягивает ее матери.
— Подержи-ка.
Рука у матери дрожит.
— Ты же знаешь, что снаружи ничего не видать. Ну-ка посвети.
Мать придвигается к нему. Отец высыпает табак из окурков на бумагу и скручивает сигаретку, их лица почти соприкасаются, освещенные пламенем свечи, в котором поблескивает жестянка с табаком. Отец закрывает жестянку и кладет ее на матрас. Можно подумать, будто оба они на фронте, сидят в окопе. Он прикуривает от свечи.
— Я уверена, что сражаются прямо перед нашим домом, — говорит мать.
Отец прислушивается. Должно быть, стреляют и на бульваре, и на Школьной улице — иначе говоря, по обе стороны дома.
— Но что же там происходит? Что там все-таки происходит? — всхлипывает мать.
— Ну, теперь сомнений нет. Это, конечно, партизаны. У американцев были бы орудия… Видно, партизаны осмелели… Ведь на всех подступах к городу у немцев заградительные заставы…
— Но я тебе говорю, что они уже на нашей улице.
— Возможно, боши ведут отсюда огонь.
Оба говорят быстро. Затем смолкают и несколько долгих минут прислушиваются, мысленно стараясь представить себе перипетии боя.
— Хоть бы знать, что в Лионе… — говорит мать. — Узнать, сумела ли эта девочка возвратиться туда.
Рядом разрываются две мины, и дом сотрясается. Отец встает.