— Нет. Им начхать на нас. Они ведут огонь по Монсьелю.
— По Монсьелю?
— Да, и это значит, что если на них и в самом деле было произведено нападение, то атака эта провалилась… Поглядела бы ты только на этих немцев… Они, видно, и впрямь привычны к войне… Таких нелегко испугать. Говорят, им крышка, но по их виду этого не скажешь.
На отца произвело большое впечатление спокойствие немецких солдат. Все в их поведении заставляло думать, что они обосновались тут надолго.
Стрелять почти перестали, и мать спросила:
— А что они теперь будут делать?
— Интересно, кто это может знать!
Не успел отец произнести эти слова, как снова совсем близко послышалась пальба и почти одновременно раздались громкие крики и треск. Старики с минуту прислушивались, потом отец сказал:
— Где-то горит.
Они все ещё не решались открыть ставни. И в темноте поднялись на второй этаж. Посмотрев в щелку, отец увидел густое облако дыма, застилавшее солнце. Другое дымное облако темнело в небе в стороне вокзала. В саду Педагогического училища оставалось теперь всего несколько солдат. Отец успел разглядеть все это за несколько секунд, потом посторонился, давая место матери, и проворчал:
— Черт побери, они, кажется, подожгли город с четырех концов.
— Господи, горит вся Школьная улица.
Старики растерянно застыли на месте, потом направились к лестнице. Над ней слабо светилось слуховое окошко, выходившее на крышу.
— Если б я мог туда добраться, — сказал отец, — сверху бы я все разглядел.
— Ничего не выйдет, ведь приставная лестница в сарае.
Отец мысленно измерял расстояние.
— Когда бы оно было не над лестницей, я бы приставил стол…
Он умолк. И подумал о другом слуховом окне в комнате Жюльена. Та же мысль пришла в голову и матери. Они вошли в комнату сына и пододвинули к окошку письменный стол, на котором Жюльен оставил свои тетради и несколько книг, мать переложила их на кровать. Отец влез на стол, сорвал цветастую занавеску и черную бумагу, которая затемняла окно. Встав на цыпочки, он увидел крыши домов напротив сада. Для того чтобы разглядеть, что творится на улице, надо было отворить окошко и высунуть голову наружу.
— Дай мне стул, — потребовал он.
— Не вздумай отворять окно!
— Дай стул, тебе говорят.
— Гастон, это опасно.
— Никто меня не увидит!
Отец выкрикнул эти слова. Мать подняла стул и поставила его на стол. Старик влез на него. Но он оказался выше, чем надо. Отцу пришлось наклонить вбок голову и согнуть колени. Медленно, стараясь побороть волнение, он ухватился за железную зубчатую рейку и снял с крюка, удерживавшего ее. Послышался скрежет металла. Отец замер, потом осторожно приподнял застекленную раму и укрепил зубчатую рейку в следующем пазу. Выждал еще секунд десять. Теперь явственно доносилось потрескивание пожара. Запах дыма проникал в узкое оконце. Сосчитав до десяти, отец осторожно вытянул шею, коснувшись лбом стекла. В таком положении он мог видеть часть улицы и сада.
Оказывается, горели не те дома, что напротив, а другие, расположенные правее, возле Педагогического училища. Языки пламени взвивались высоко вверх, рассекая и кромсая клубы почти черного дыма, который заволакивал теперь большой кусок неба. К треску огня присоединялись автоматные очереди.
На улице перед садом никого не было. Забор не пострадал. Калитка была вроде заперта. Ставни всех домов были закрыты.
Нигде ни души.
— Что там? — спросила мать.
Отец молчал. Он бросил последний взгляд в сторону горящих домов и слез на пол.
— Взберись наверх, — предложил он, — сама увидишь.
Мать влезла на стол. Когда она встала на стул, отец проворчал:
— Они могут так спалить весь город!
Мать ничего не ответила. Ее руки, судорожно вцепившиеся в оконную раму, дрожали. Внезапно, в тот самый миг, когда вновь послышался хриплый лай автомата, отец увидел, как жена отняла от рамы правую руку и поднесла ее ко рту.
— Боже мой! — простонала она.
— Что случилось?
Мать слезла так поспешно, что отцу пришлось подхватить ее, иначе она бы упала. Ее бледное лицо было все в поту.
— Я видела… — пробормотала она. — Я видела, как он упал… схватился руками за живот…
И она прижала руки к животу, потом без сил опустилась на кровать Жюльена. Отец снова влез на стол, затем на стул. И тут мать прибавила:
— Подмастерье булочника… Не могу вспомнить его имя… Ну, тот, что помог нам перетащить дрова… На пороге пекарни… Я сама видела…
Она несколько раз повторила эту фразу. Отец посмотрел в направлении дома, который также принадлежал ему и стоял прямо против сада. Кто-то в белом лежал, скорчившись, у дверей, но деревья мешали разглядеть как следует. Не слезая со стула, отец спросил: