И после его смерти будут такие же вот вечера опускаться на сад и на город, но будут также и ссоры, и ненависть, и войны — все, что отравляет жизнь.
Да, все это отравляло ему жизнь. Вот почему он теперь вправе рассчитывать хотя бы на некоторый покой и ради этого готов даже еще больше замкнуться в своем одиночестве.
Здесь, в глубине своего сада, он может обрести некий покой. Для этого нужно только заниматься своими делами, не думать ни о других, ни о том, что станется с твоим добром, когда самого тебя уже не будет.
Отец стряхнул с себя овладевшее им оцепенение. Солнце давно уже скрылось за холмом. Он вытащил цапку из земли, почистил зубья небольшим скребком, подвешенным к фартуку, затем неторопливо пошел к дому, над которым поднимался дымок: на плите грелся суп к ужину.
Часть четвертая В своем саду
48
Осень медленно оголяла порыжевший сад. Облетали листья и с деревьев, росших на склонах холмов Монсьель и Монтегю. С каждым днем на землю все больше надвигался мрак.
Отцу был хорошо знаком зимний мрак, который словно бы поднимается от земли, когда небо еще наполнено светом и когда леса уже одеваются в золото и багрянец. Занимаясь своей обычной работой, он ежедневно отмечал признаки приближения мрака. Внимательно следил за ветром. Теперь он все чаще дул с севера. И это была верная примета того, что злая зима рождается там, где-то далеко, где еще шла война, которая так стремительно прокатилась по его родному краю, что он и разглядеть-то ее толком не успел.
Между тем газеты все еще были полны войной. Они писали также и о том, что она оставляла после себя. Ведь следом за ней шли злоба, ненависть, распри, и всему этому, казалось, не будет конца.
По мере того как осень вступала в свои права и дни укорачивались, в долгие вечера оставалось больше времени для раздумий. Отец пробегал глазами газетные заголовки, но читать статьи ему было трудно. Да, по правде говоря, они и не слишком-то его интересовали. И поэтому, когда мать после ужина убирала посуду, он облокачивался на стол и медленно пил свой липовый отвар или настой из вербены, который жена приготовляла для него.
Старики почти не разговаривали. Когда с вечерней почтой приходило письмо от Жюльена, мать, дождавшись конца трапезы, читала его вслух. Время от времени она останавливалась, будто не могла разобрать какое-нибудь слово, и говорила:
— Этот непутевый малый пишет все хуже. В каждом письме встречаются слова, которые я никак не могу разобрать.
Отец ничего не говорил, но он понимал, что жена порой опускает кое-что из того, о чем пишет сын. Письма были короткие, и в них без конца повторялось, какая нелегкая в городе жизнь. Закончив чтение, мать шла в столовую и приносила оттуда небольшую чернильницу, ручку и лист бумаги, на котором вверху, над графами для цифр, стоял штамп булочной. Мать сохранила целую пачку этих бланков и писала на них все свои письма.
Отец смотрел, как она писала. Дело у нее подвигалось медленно, она часто останавливалась, чтобы поудобнее взять скрюченными от ревматизма пальцами ручку, которая все время выскальзывала у нее из рук. Мать часто говорила:
— Надо бы мне завести ручку потолще. Эта уж, право, больно мала. Пальцы ее почти не чувствуют.
Как-то вечером отец сказал:
— А ты обмотай ее веревочкой. Она и толще станет, и скользить не будет.
Мать послушалась, и отец заметил, что писать ей стало легче.
Всякий раз, когда жена, закончив, откладывала ручку, он спрашивал:
— А ты приписала, что я их целую, а?
И всякий раз она отвечала:
— Ну конечно.
Вот так и проходила их жизнь. Тянулась потихоньку да помаленьку. Дни медленно угасали, уступая место вечерам, которые не приносили нечего нового. В сентябре Жюльен несколько раз упоминал в своих письмах о предстоящей свадьбе, он писал, что они решили сыграть ее в октябре в Сен-Клоде, в родном городе Франсуазы. И прибавлял: «Будете только вы да отец Франсуазы».
Мать, видимо, примирилась с этим. А отец вздыхал:
— Ну и времена нынче, господи прости…
Вот и все, Старики стали ждать. И вот 17 октября с утренней почтой пришло письмо.
Ярко светило солнце. Отец уже целый час прилаживал подпорки к испанскому артишоку. Несмотря на северный ветер, гнавший сухие листья вдоль дорожки, он вспотел. Время от времени он распрямлялся, чтобы вытереть пот со лба и перевести дух. Он увидел, что жена медленно идет от калитки, читая какое-то письмо.