— Ведь вы не поставите его просто во дворе? — робко спросил отец.
— Конечно, нет, — сказал Поль. — Не беспокойся. Мы поставим его в сарай.
И они понесли стол.
— Ах, да я и не беспокоюсь, — пробормотал отец, — к чему мне теперь этот стол.
В этой сутолоке двери все время были открыты настежь, и холодный зимний воздух наполнял кухню. Отец несколько раз начинал кашлять. Хоть он и подбрасывал дрова в топку, хоть и подсаживался к плите, его знобило.
Из спальни спустилась в кухню госпожа Робен и предложила отцу пойти к ним.
— Вы вернетесь, когда все будет сделано, — сказала она.
— Нет. Я хочу остаться здесь.
Когда отец увидел, что служанка Робенов и та из монахинь, что помоложе, сносят сверху уже обряженную во все черное и посаженную на стул покойницу, горло у него сжалось. Он встал, машинально стянул с головы каскетку, его тело сотрясли рыдания, которые наконец излились в слезах.
— Господи боже… Господи боже… Бедная моя старушка… Нет, не ей первой следовало умереть…
— Слушай, не плачь, не то опять раскашляешься, — сказал Поль, подходя к отцу. — Слезами горю не поможешь… Рано или поздно все там будем.
— И все-таки я ведь старше, мне туда первому надо бы. Он говорил, захлебываясь от рыданий, которые разрывали ему грудь.
Когда все было закончено, его позвали в столовую. Кровать стояла посреди комнаты, там, где прежде был стол. Мать в черном платье лежала на белоснежной простыне. Почти такая же бледная, как белое полотенце, которым был подвязан ее подбородок. Запавший рот казался прямой и узкой черной полоской. Ночной столик был покрыт салфеткой. Горевшая на нем свеча освещала лишь половину лица усопшей. Рядом с медным подсвечником стояло блюдце с водой, куда монахини положили веточку букса.
Старшая из монахинь подошла к отцу. Он знал ее в лицо, потому что часто встречал на улице. Она приходила к ним в сад за цветами и фруктами, которые мать дарила сиротам.
— Ее не успели соборовать, — сказала монахиня, — но мы станем молиться за упокой ее души… Мы ее хорошо знали. У нее было доброе сердце. Она хоть и небогата была, но всегда умела найти более бедных, чем она, и помогала им… И господь воздаст ей за это.
Монахиня умолкла. Отец поднял на нее глаза. Это была женщина лет пятидесяти. Белый чепец обрамлял ее квадратное лицо, он закрывал виски и был подвязан под подбородком, подчеркивая жесткость черт. Она вполголоса читала молитвы, и ее темные глаза, устремленные на покойницу, время от времени впивались в лица Поля и Мишлины, которые стояли рядышком по другую сторону кровати. Монахиня была видна отцу только сбоку, и все же ему казалось, что ее взгляд, исполненный милосердия, пока она смотрела на мать, выражал упрек, едва он падал на лицо его сына и невестки. Они же стояли потупившись. Так прошло несколько долгих минут, потом в дверь кухни постучали, и Мишлина вышла из комнаты, сказав:
— Не беспокойтесь, я схожу и узнаю, кто это.
Она скоро вернулась вместе с мадемуазель Мартой, которую вела под руку другая соседка. Мадемуазель Марта плакала. Она окропила усопшую святой водой, потом подошла к отцу и зашептала:
— Господи Иисусе, до чего же мы бренны на этой земле… Еще в субботу я видела, как мадам Дюбуа шла на работу… Она совсем не казалась больной… И вот сегодня ее уже нет… До чего же мы бренны.
Старушка умолкла. Наступило долгое молчание, потом та монахиня, что постарше, осенила себя крестным знамением и вышла.
Отец смотрел на руки жены. Эти большие руки с искривленными пальцами и распухшими суставами были сложены на груди… Казалось, четки с фиолетовыми бусинами сплели между собой ее пальцы. Колеблющееся пламя свечи плясало на распятье из мельхиора, которое увенчивало четки.
Отец почувствовал, что кто-то взял его под руку.
— Пойдемте, — сказала монахиня. — Здесь надо открыть окно… Пойдемте, а то еще простудитесь.
58
До самой ночи отец просидел на своем обычном месте, глядя то в окно — на тот клочок земли, где утром упала мать, то на решетку топки. Служанка Робенов, выйдя за сабо матери, принесла также и оброненный ею нож. Ветер по-прежнему терзал испанские артишоки. Теперь полопались другие веревки и мешки снесло в сторону, они валялись на грядках или катились в направлении колодца. Ветер разметал солому. В саду бесчинствовала зима.
В кухне все время толклись люди, входили, выходили. Отец даже не поднимался с места.
Поль попросил у отца бумаги, необходимые для того, чтобы выполнить формальности, связанные с похоронами, и адрес Жюльена, которому надо было послать телеграмму. Старик сказал: