— Советую тебе заткнуться, Льюис! — он цедит сквозь сжатые зубы и брызжет слюной от клокочущей ярости. Одно этой ночью я поняла точно: Том называет меня по фамилии исключительно, когда находится в припадке ярости или с целью специально выбесить.
— Не привык что девушки кроме стонов способны излагать свои мысли и обличать их в слова? — ехидничаю, упиваясь минутной властью, что по какой-то причине Хард добровольно передал мне в руки. — Слишком много информации и незнакомых слов на твою кучерявую голову, Том? — мои губки округляются и клянусь британца передергивает, и невидимая рябь проносится по его точеному профилю. По моему нескромному опыту предположу, что так выглядит плохо контролируемое возбуждение.
Хард пропускает мимо ушей мои подколы, что жутко разочаровывает. Я только размялась и вошла во вкус. Спорить и припираться с кареглазым дьяволенком очень интересно и опасно. Ощущение, что ходишь по натянутому канату между небоскребами — одно нелепое движение и падение.
Британец разглядывает мою скромную комнату обычной девчонки, не задерживая своё внимание дольше нескольких секунд на моих вещах.
— Живешь одна? — он походит к письменному столу и перекладывает с места на места мои тетради и учебники, создавая хаос на моем рабочем месте. Я аж потею от возмущения и бестактности этой скотины, и Хард подмечает мою реакцию. Это то же самое, если бы я заявилась к брюнету домой и нарушила бы его порядок.
— Интересуешься ради любопытства или планируешь еще одну встречу? — Томас хмыкает и закатывает глаза. Моя привычка не отвечать на прямо поставленный вопрос бесит кареглазого. — М, Томми? — он вспыхивает от гнева и обдает меня пылающим взглядом, пуская в меня сверкающие молнии. Если бы взглядом можно было убивать, моё бездыханное тело валялось бы на постели.
— Не смей меня так называть, — Хард цепляется за спинку моего кресла как за спасательный круг и единственную вещь, что удерживает его на месте от моего удушения. Умереть после первого и последнего секса в своей жизни — есть в этом что-то поэтичное.
— Или что, Томми? — он загнанно дышит через рот и карие, пронзительные глаза его бесстыдно рыскают по оголенным участкам моего тела, забираясь под белоснежную простыню. — Ой-ёй, прости, — наигранно хлопаю себя по губам, наказывая за шалость, но я знаю, что наказать мои губы мечтает Хард, — я больше так не буду, Томми...
Озверевший Томас срывается с места, а я даже пискнуть не успеваю. Британец хватает меня за шею, стаскивает на пол и ставит на колени. Хард перемещает ладонь на затылок и держа меня за волосы, оттягивает голову назад до пронзающей боли, отчего в уголках моих глаз собирается капельки слёз.
— Я ведь могу и передумать, — горячий и яростный шёпот Томаса проникает в мои приоткрытые губы крупными глотками, обжигая изнутри, — и взять тебя силой, — длинные пальцы брюнета впиваются в кожу и сильнее натягивают волосы, вынуждая меня скулить. — И мне будет абсолютно плевать на твой комфорт и твоё наслаждение, — мягкие губы Тома около моего уха и его грязные, грубые слова ласкают мой слух.
Давление на затылке исчезает и Хард возвращает мне личное пространство, но не торопится уйти. Стоит рядом и смотрит на меня с высоты своего роста, опустив голову.
— Если ты хочешь, чтобы я... — смущенно поглядываю на ширинку брюнета, предчувствуя, что ему сейчас не помешала бы разрядка, и заливаюсь густым румянцем, — тебе придется поэтапно мне все объяснять. — Послушно сижу на коленях, положив руки на бедра — не самая унизительная поза, особенно, если парень, перед которым ты совершила коленопреклонение, желает твой ротик.
— Господи, во что я вляпался? — хихикаю как дурочка и во все глаза наблюдаю за Хардом. Он косится на меня, воспринимая моё поведение как помутнение рассудка или как побочный эффект от первого секса в жизни.
Глава 7.2. Майя
— Я хочу ещё... — облизываю губы кончиком языка и выпрашивающим взглядом застенчиво смотрю на любвеобильного ловеласа, чей авторитет взлетает до небес от столь интимной и кроткой просьбы.
— Что? — от удивления у Харда глаза лезут на лоб, а секундная злость улетучивается, сменяясь чистым интересом и желанием. Вижу, как шоколадные омуты темнеют, и неестественная пелена застилает взор.