— Вы знали их? Может, расскажите что-нибудь? — спросил я.
— А что рассказывать-то? Обычная семья. Жили дружно, тихо. Соседи на них не жаловались. После смерти отца тяжело Ирине пришлось с двумя девчонками. Но справилась, вырастила, на ноги поставила старшую. Даша после смерти матери Яне мать и отца заменила: одевала, обувала, воспитывала. Ловко со всем управлялась, хотя бывало, что поутру с красными глазами на улицу выходила — все же она сама еще ребенком была. Потом замуж удачно вышла, заграницу уехала. Пару раз в год приезжает. Могилы родителей и сестры навестить.
— Вы говорите, приезжает? А последний раз когда была?
— Так еще не уехала.
— То есть она в городе сейчас? — моя везучесть начинала меня пугать.
— Да. Дома она. Тут, — старушка кивнула на подъезд. — В своей квартире. Она ведь ее как однокомнатную сдает, чтобы было где переночевать, когда сама приезжает.
Я многозначительно хмыкнул. Обычно такая реакция побуждала собеседников продолжать говорить. Старушка не стала исключением.
— Ей продать советовали. А она говорит, мол, денег за нее много не выручишь. Да и не нужны, мол, деньги. Муж достаточно зарабатывает. А так память о родных, свой уголок на родине.
— А еще какие-нибудь «уголки» на родине у нее есть? — между делом поинтересовался я.
Старушка даже засмеялась:
— Откуда? Говорю же, тяжело Ирине — матери их — с двумя девчонками было. После смерти она все продала: и машину мужа, и дачу, и кое-что из имущества. Только эту квартиру и оставила, — старушка вздохнула: — Бедно они жили, но дружно.
— Получается, что же за все время Подорожные между собой ни разу не ссорились?
— Почему же не ссорились? Всякое бывало. И кричали так, что через этаж было слышно.
— А в ночь смерти Яны?
— Ругались, — без колебаний ответила старушка. — У меня бессонница тогда уже была. Так что я хорошо помню, как Яна поздно вернулась домой. За полночь уже было. Она почти бежала через двор. Потом несколько минут тихо было, а потом Дарья бранить ее начала. Но они тогда недолго совсем шумели: пару раз всего друг на друга и крикнули.
— А как Яна выходила из дома, вы видели?
— Нет. Я, как шум прекратился, снотворное выпила и легла.
Старушка замолчала. Я не спешил продолжать разговор. Нужно было сначала разложить всю информацию по полочкам. Хотя ничего особо интересного я не узнал. Только услышал подтверждение своему предположению о скудности наследства. Получалось, что у Дарьи не было причин желать смерти своей сестре.
— Скажите, а у Яны не было проблем с головой? — поинтересовался я. Ведь если девушку доводили до самоубийства, то внимательные окружающие не могли не заметить необъяснимых перемен в ее поведении.
Старушка посмотрела на меня менее приветливо, чем прежде.
— О покойниках либо хорошо, либо никак, — пробурчала она.
— Это понятно. Но все же? Я знаю, что на учете она не состояла. Но разве может абсолютно здоровый человек, без проблем по этой части совершить самоубийство?
Моя собеседница вновь усмехнулась, потом печально вздохнула:
— А кто же из нас без проблем? Я вот оккупацию пережила. Хлеб из придорожной травы ела. Шесть лет мне тогда было. Разве это могло пройти без следа? А Яночка с Дашей? Смерть отца в детском возрасте видели, мать похоронили. Это могло не тронуть?
— Сильно это на них отразилось?
Моя собеседница вновь вздохнула, посмотрела на двор, залитый теплыми солнечными лучами. Продолжила с заметной грустью в голосе:
— Когда про отца известно стало, Дашка выросла сразу. За одну ночь переменилась — мы все ахнули, когда наутро она с матерью на улицу вышла. А Яна плакала много. Она и до того много плакала. Отец ее утешал. А тут утешить некому было.
Старушка замолчала, провела рукой по глазам.
— Красивая была девчонка. Яркая такая, заметная, эффектная. Парни на нее заглядывались, но общаться с ними у Яны не получалось. Говорили, что слишком уж она рисуется. Мол, актрису из себя голливудскую корчит, а сама, хоть и красива, но и на наших подмостках играть не возьмут.
— На показ многое, значит, делала.
— Ну, многое или нет — это уж я не знаю … — старушка вздохнула: — Да что ты меня спрашиваешь? Ты к Дашке зайди. Она тебе из первых уст все расскажет.
— А не откажет? Ей наша журналистская братия надоела, наверное, еще десять лет назад.
— Если дурного про Яну говорить и писать не будешь, не откажет.
Дарья Баум открыла дверь сама. Лицом на Яну она была мало похожа — я отметил это еще в дни той шумихи. За прошедшее время непохожесть стала совсем очевидной. Дарья была копией своей матери, в то время как ее сестра — отца. А вот фигуры у девушек были на зависть сплетницам. И свои формы Дарья сумела сохранить.