— Конечно.
Раздвижная стеклянная дверь открылась, и Аргус высунул голову наружу.
— Ужин подан, — сказал он с театральным поклоном. Несмотря на тяжесть их разговора и беспокойство, которое витало вокруг него, Сиенна и Гэвин улыбнулись, и в этот момент ее посетило такое яркое видение. Это могли быть они. Стоять вместе у дома Мирабель, непринужденно беседовать в ожидании, когда их позовут на ужин. Вместе. Переплетенные жизни.
Это могло бы быть.
Но этого не произошло.
Глава двадцать вторая
Гэвин наблюдал, как его мать положила свою руку поверх руки Сиенны, лежащей на обеденном столе, и погладила ее.
— Я беспокоюсь о тебе, милая, — сказала она. — Этот убийца, о котором рассказывал мне Гэвин, звучит, мягко говоря, пугающе. Душить женщин и сажать их? — она расправила дрожащие плечи, затем передала булочки Аргусу.
— Тебе не нужно беспокоиться обо мне, Мирабель, — сказала Сиенна. — У меня отличная напарница, и я хорошо обучена. — Гэвин поверил ей, но никакое количество тренировок не имело бы значения, если бы ее застал врасплох какой-нибудь сумасшедший.
— О, я в этом не сомневаюсь. И все же… У тебя опасная работа. — Его мама покачала головой, наложив немного картофельного пюре и передав его Гэвину. Он взял у нее тарелку и положил щедрую порцию себе на тарелку. — Но тебе это нравится, не так ли? Твоя работа?
— Мне правда нравится, — сказала Сиенна.
— Так зачем уезжать из Нью-Йорка? — спросил Аргус. — Они тебя выгнали или что? — он усмехнулся собственной шутке, которую считал таковой, и Сиенна слегка съежилась, когда лицо Аргуса стало опустошенным. — Ой. Они вышвырнули тебя вон.
Она взглянула на Гэвина, и он ободряюще кивнул ей. Ей не следовало стыдиться того, что она сделала. На самом деле, она должна гордиться. Он гордился ею — чертовски гордился — и точно знал, что Мирабель и Аргус поступили бы также.
Она все еще была той высокоморальной девушкой, которую он помнил, и это заставляло его улыбаться. Как у нее появилось это качество — учитывая ее воспитание и то, что никто не учил ее не мириться с несправедливостью — было загадкой. У нее просто никогда этого не было. Когда она рассказала ему о том, что подвергла риску все, что было для нее важно, ради того, чтобы убрать педофила с улиц, а не продолжать травмировать детей — независимо от того, чего это ей лично стоило, — это его нисколько не удивило. Она являлась другой по многим аспектам и в отношении разных ситуаций, именно это заставило его по уши влюбиться в нее, когда он был еще мальчишкой. Сейчас он стал мужчиной, но все еще реагировал на эти вещи, да поможет ему Бог.
По ее реакции на его первоначальную гордость, когда он услышал ее историю, Гэвин понял, что она нуждалась в поддержке. Он почувствовал, что у нее нет нужной опоры, если была вообще хоть какая-то, особенно в отношении сделанного ею выбора. Почему? Он задавался этим вопросом. Итак, он услышал ее описание и обнаружил, что его впечатление было верным. Парень не заслуживал ее. Даже близко не заслуживал.
— Ну, — сказала Сиенна, — они действительно выгнали меня. По крайней мере, в каком-то смысле. — И она рассказала им, хотя и чуть менее запинаясь, чем в первый раз. Он задавался вопросом, почему. Ожидала ли она его суждения больше, чем от Мирабель или Аргуса? Или его реакция по какой-то причине значила для нее больше? Он надеялся, что последнее. И надеялся, что его реакция все еще что-то значила для нее. Можно было начать с худшего.
Это то, что ты пытаешься сделать, Декер? Начать заново?
Потому что, если ты собираешься преследовать ее, то должен пойти ва-банк. С Сиенной не может быть никаких половинчатых решений. Никаких слабостей. Однажды он уже лишился ее доверия к нему. Забудьте, что у него был «главный конкурент», забудьте, что этот мужчина не заслуживал ее и ему пришлось бы конкурировать с кем-то другим — Сиенна собиралась быть осторожной с большой буквы «О», когда дело касалось Гэвина, независимо ни от чего другого.
Но, Боже, он скучал по ней. Она сидела с ним за одним столом, и он скучал по ней. Он не позволял себе зацикливаться на этом одиннадцать лет, потому что это было бы мучительно бессмысленно, но теперь она находилась прямо перед ним, и он понял, насколько огромной стала дыра внутри него с того дня, как он отпустил ее. Она была его лучшим другом, всем для него, сколько он себя помнил, и ее отсутствие ощущалось как потеря конечности. Он научился жить без нее, но глубоко внутри никогда не чувствовал себя целым.