— Объяснить? Что тут объяснять? — но, опять же, она не отвернулась.
Он набрал в грудь побольше воздуха.
— Я видел твое письмо о приеме в колледж, Си, видел предложение о стипендии для программы уголовного правосудия.
Она запнулась, очевидно, не ожидая этого.
— Но… что? Как? Я выбросила это письмо.
— Не раньше, чем его увидела твоя мать…
— Моя мать? — теперь она выглядела еще более смущенной.
— Твоя мать пришла ко мне с письмом и показала, от чего ты собиралась отказаться. Она была жалкой мегерой в девяноста девяти процентах случаев, Сиенна, но она была права, поступив так. Думаю… Я не знаю наверняка, но думаю, что, возможно, твоя мать в какой-то момент свернула не туда и оказалась там, где была. Кем она была. Возможно, единственный достойный поступок, который она когда-либо совершала, — это увидела, где ее дочь может совершить ту же ошибку, и сделала все возможное, чтобы этого не случилось. Ты бы отказалась от этого, чтобы выйти за меня замуж и жить в каком-нибудь дощатом доме с протекающей крышей и сомнительной электрикой. Стипендия, которую ты заработала, потому что надрывалась, несмотря на все, что было против тебя.
Она стояла там, ее мысли явно роились и путались, а рот приоткрылся, когда она смотрела. Он не мог точно сказать, о чем она думала, но знал, что это его единственная возможность объяснить ей, что он сделал и почему, другого шанса у него не будет.
— Да… — сказала она, — я бы отказалась от всего этого, чтобы выйти за тебя замуж. Это был мой выбор, Гэвин, и ты отнял его у меня.
— Что ты собиралась делать? — спросил он. — Отказаться от своих мечтаний, чтобы следовать за мной по стране, когда я участвовал в турнирах? Это все, что у меня было тогда. Не было никакой гарантии, что я когда-нибудь что-нибудь выиграл бы. Я понятия не имел, с чем столкнулся. И чувствовал давление из-за этого, Си. Я не знал, как сбалансировать мои карьерные стремления и наши отношения. Я хотел дать тебе стабильность, потому что это было единственное, в чем тебе было отказано всю твою жизнь, но я боялся. Тот арендованный дом, от которого ты была в таком восторге, казался вариацией нашей… Почти как ловушки…
— Ловушки?
— Для нас обоих, — сказал он. — Позже я понял, что для тебя этот дом представлял потенциал, но в то время я не мог этого увидеть. В то время это казалось не более чем непосильным бременем. И поэтому, когда твоя мама показала это письмо, мне показалось, что с моих плеч свалился груз. Это был выход для тебя… но и для меня тоже. Мне не пришлось нести бремя того, что я подвел тебя.
— Почему ты не мог объяснить это мне в лицо? — спросила она, повысив голос.
— Нет, я не мог объяснить это тебе в лицо. Был слишком слаб, чтобы сделать это. Я бы никогда не ушел. Но не мог посмотреть тебе в глаза и разбить твое сердце. Черт, в то время у меня едва хватало слов, чтобы выразить то, что я чувствовал. Что я точно знал, так это то, что у тебя было еще меньше поддержки, чем у меня, и я так старался быть твоей опорой, пока не рухнул. Я любил тебя, но мне тоже было восемнадцать лет, Сиенна.
— И поэтому ты улизнул, как трус, — обвинила она, и он увидел слезы, блеснувшие в ее глазах, и снова ее боль сокрушала его, даже сейчас. Он на мгновение закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он был неправ. Или, по крайней мере, неправ в том, как решил порвать с ней. Очень неправильно и чертовски грязно.
Она заслужила правду. Он не сказал ей всего, и за это ему было искренне жаль.
— Да, наверное, я так и сделал. Я улизнул, как трус, — сказал он. — Но ответь мне вот на что: ты бы ушла? Если бы я пришел к тебе и рассказал о своих сомнениях, а еще о том, что знал о стипендии и хотел, чтобы ты ее получила, что именно твоя мать рассказала мне об этом, ты бы ушла?
Она судорожно вздохнула и отвела взгляд. Он мог сказать, что она размышляла, возможно, ставила себя на место восемнадцатилетней девушки и действительно думала об этом с точки зрения той, кем когда-то была. Он оценил, что она нашла время и честно обдумала свой ответ. Было бы проще сказать: «Да, конечно, я бы ушла, если бы ты был честен со мной», но она не выбрала легкий выход. Это было слишком честно. Правдива там, где он не являлся таковым. Он задавался вопросом, откуда у нее могла взяться такая утонченная красота в свете того, кем были ее родители. Но он также задавался вопросом о ее непрестанной приверженности честности, правде по той же причине. Возможно, более любопытный вопрос заключался не в том, как она приобрела эти качества, а в том, как она их сохранила.