Я стягиваю покрывало, и он забирается на постель. Покрывало отправляется на кресло, сын пожимает плечами:
— Это урок по рисованию. Нужно нарисовать папу. Но как бы не папу, а образ. Мы так образное мышление развиваем.
Серьезно? Дракон? С другой стороны, спасибо, что не минипиг.
— И почему же я дракон?
— Драконы опасные. И они защищают свое.
— То есть эта башня — наш дом?
— Нет. Это твой офис.
Сын заворачивается в одеяло и отворачивается. На этом мне бы что-то сказать, но мне нечего. Кроме того, что он в чем-то прав, но это совершенно недетский разговор.
Диана
Никитос вернулся к десяти — со своей идиотской работы, на которую его выдернули посреди ночи. Один из его коллег уронил себе на ногу телевизор, поэтому срочно потребовался сменщик. А кто у нас всегда готов? Правильно, Мелехов. К тому моменту, как он вернулся, я собиралась в универ. Надо же мне иногда там появляться, чтобы преподы на сессии в лицо узнавали. А то некоторых заедает даже за бабло зачёты и экзамены ставить, такие они у нас правильные и принципиальные. И на маршрутках катаются. Стоя перед зеркалом, я дёрнула плечом, когда Мелехов попытался меня обнять и поинтересовалась:
— Как прошла рабочая ночь?
— Замечательно, — ответил он. — Во сколько вернёшься сегодня?
Я посмотрела на его отражение и фыркнула.
— Боюсь, что сегодня ты будешь не в состоянии обеспечить мне бурную ночь любви.
Никитос сейчас выпьет кофе и поедет в свой универ, даже не отдохнув. Нравится корчить из себя героя — пожалуйста: сто раз ему говорила, чтобы бросал свою идиотскую работу и не маялся дурью. Денег у нас вроде как на все хватает, но нет же — мы гордые.
— Дурацкое дело нехитрое, — отвечает он и уходит на кухню.
— Выглядишь как жертва атомной войны, — заявляю я ему вслед.
— Я тоже рад тебя видеть, — доносится до меня, когда я уже закрываю дверь.
Час-два-три-четыре-пять — вышла девочка гулять. Пусто, пусто, пусто. Скучно. Никак и ни о чём. День плавно переходит в вечер, а вечер — в ночь, по классическому сценарию: универ, клуб, пять часов утра, когда я совсем не трезвая от алкоголя и сигарет вваливаюсь в квартиру, спотыкаюсь о порог и каким-то чудом успеваю зацепиться за дверной косяк, а потом — за вышедшего в коридор Никиту.
— Когда ты начнёшь ложиться вовремя, — мрачно бормочу я.
— Когда ты перестанешь искать приключения на свою задницу.
Последняя фраза заставляет меня хихикнуть, а потом Мелехов отступает. Я выпускаю его плечо и всё-таки растягиваюсь в коридоре.
— Великолепно, — говорит он, глядя на меня сверху вниз, — красотка, одно слово.
— Иди ты.
Я соскребаюсь с пола и ползу в душ. Раздеваться приходится осторожно — от того, что я пьяна, спину после вчерашнего все равно жжет. Стянув платье с зубовным скрежетом, я забрасываю его в стиральную машину.
В дверях ванной нарисовывается Мелехов, и всё его внимание сейчас приковано к моей исполосованной спине.
Оборачиваюсь и встречаюсь с ним взглядом.
— Что я могу сделать, чтобы ты перестала себя уродовать? — спрашивает он.
— Ничего, — криво ухмыляюсь я, — смирись.
Захлопываю дверь перед его носом и сбрасываю туфли, смотрю в зеркало и присвистываю. Да, похоже, я опять слетаю с катушек, как несколько лет назад. Мое лицо выглядит каким-то совершенно неземным, глаза с расширенными зрачками сейчас кажутся не голубыми, а черными. Я инопланетянка.
Чем это всё кончится? Я не знаю. Да и, честно говоря, мне наплевать. В пустоте достаточно трудно найти чёткий ориентир, и нет никакого желания смотреть по сторонам: всё равно ничего нового не увидишь, кроме безликой размытой серости.
Что бы я сейчас сделала, если бы у меня был личный телефон Шмелёва? Наверное, позвонила бы и сказала ему всё, что о нём думаю — что он самоуверенный высокомерный ублюдок и что задолбал уже постоянным присутствием в моих мыслях.
Стою, уткнувшись лбом в холодную плитку, и вожу по ней подушечками пальцев. На какое время я так зависаю — не знаю. Очухиваюсь, когда из-за двери доносится взволнованный голос:
— Ди, с тобой всё в порядке?