— Вы с ума сошли? — резко развернувшись к отцу, зло спросил Никита. Я попыталась перехватить его за руку, но не успела: тот сделал шаг вперед. Реакция шкафа была мгновенной: удар в солнечное сплетение и в лицо. Никита отлетел к стене, согнувшись пополам, а отец, брезгливо посмотрев на него, процедил:
— Значит, так, Диана. Это твоя последняя выходка, которую я прощаю. Еще одна — и карты, квартира, машина — станут тебе недоступны. Этот ущербный — тоже.
Он развернулся и вышел из квартиры, шкафы последовали за ним. Я же бросилась к Никите, который пытался соскрестись с пола.
— Тебе оно надо, герой хренов?! — рявкнула я. — Вот куда ты полез?
— Не знал, что надо было позволить лупить тебя дальше.
Я скривилась, поднялась и с силой захлопнула дверь, которую папаша и бугаи даже не потрудились за собой закрыть. Надо будет сказать консьержу, чтобы звонила мне сразу, как они появляются.
— Пойдем, — я помогла Никитосу подняться, провела его в гостиную. — Сиди здесь.
— А ты куда?
— В клуб, мать твою. За аптечкой.
Дальнейшее вообще не укладывается ни в какие ворота. Я никогда никому не лечила разбитые носы, но, к счастью, он не сломан. Когда я провожу тампоном с теплой водой по ссадине, Никита морщится, а меня отбрасывает назад в прошлое. В те времена, когда мама еще была жива.
В тот день, когда отец впервые меня ударил.
Она осторожно коснулась губы влажным ватным диском, стирая кровь. Потом достала заживляющую мазь. От ее рук пахло лекарствами, от нее постоянно теперь пахло лекарствами, а на голову она все время повязывала косынку, чтобы скрыть последствия химиотерапии.
— Не надо дерзить отцу, Диана, — мягко сказала она.
От мази стало полегче, он ударил меня прямо по губам, кольцом рассек кожу. Было больно, но от маминых холодных пальцев и смягчающего крема боль утихла.
— Что, надо просто терпеть? — огрызнулась я.
— Иногда терпеть — это лучший вариант.
— Я не умею. Не хочу! Тем более что он ведет себя как…
— У твоего отца сложный характер, Диана. Просто он такой человек.
Мудак он. Я узнала это слово, кажется, раньше, чем начала ходить. Просто родилась с пониманием, что мой папаша — мудак.
— Пожалуйста, не зли его больше. Ради меня.
Это был запрещенный прием. Мама знала, что ради нее я все сделаю. И, пока она была жива, я терпела. Терпела даже ее слезы, он не скрывал, что ебет каких-то кур, зная, что ей недолго осталось. Его грубость — ее болезнь его раздражала. Его безразличие: как-то мама упала в коридоре, встречая его, а он перешагнул и пошел в комнату.
Воспоминания о детстве — самые лучшие, так, кажется, принято считать.
Не для меня.
— Все, — хмуро говорю я Никите, наклеивая пластырь, и сливаюсь раньше, чем он успевает меня поблагодарить.
Надо бы еще проверить, не сломаны ли ребра, но он вроде как большой мальчик, разберется.
— Диана. Ди, — он приходит за мной на кухню, — тебе не обязательно все это терпеть. Я работаю. Мы можем снять квартиру попроще…
— Однушку в панельке с тараканами? В самом спальном районе? — я ухмыляюсь. Меня уже отпустило, и, если что я и уяснила в своей жизни, так это то, что лучшая защита — нападение. — Нет, прости. На такие жертвы я даже ради тебя не готова.
И отворачиваюсь.
Никита уходит, а я смотрю на закрытый супер-пупер благоустроенный двор и думаю о том, что мне стоит с ним порвать. Вообще-то все было хорошо, но только до того момента, как я побежала за аптечкой. Привязанность — это точно не для меня. Если не мой отец, то я сама все разрушу.
Так почему не сразу.
Почему не сейчас?
Ответов на эти вопросы у меня пока что нет, и я не уверена, что хочу их искать.
ГЛАВА 8
Диана
Во вторник Олеся сказала, что вечером у нее возникли срочные дела, поэтому мы переобулись и сели обедать в небольшой пиццерии рядом с офисным центром, в котором работает Олеся. Неподалёку есть ещё японский ресторан, но я терпеть не могу японскую кухню. Ото всех этих роллов-сушей-прочей дряни у меня скулы сводит. Не представляю, как можно есть сырую гадость.