Доусон уставилась на нее, обдумывая сказанное.
— Вы верите в то, что здесь написано.
— Это не просто заявления, это факты, — сказала ей Перышко. Она была настолько возмущена обращением этих клоунов, который не могли даже поддержать цивилизованный разговор, что это негодование дало ей столько самоуверенности, сколько дала бы ей невиновность. Она сказала: — Я никогда ни у кого не вымогала деньги. Я никогда ничего не просила. Я всего лишь сказала, что хочу вернуться к родным людям. А поскольку я не знаю никого из потакноби, единственным вариантом были киота и ошкава. И вот так они со мной обращаются, со своей дальней кузиной? Как будто я из ирокезов!
Казалось, Доусон теряла все больше и больше уверенности в себе. Она сказала:
— Племена уверены, что больше нет никого из потакноби.
— Они не правы.
— Хорошо… — Доусон теперь сильно колебалась, она снова уткнулась в свои документы в поисках помощи, но помощи она там так и не нашла.
— Если вы и правда мой адвокат, — продолжила Перышко, — вы вытащите меня отсюда.
— Хорошо… Завтра…
— Завтра!
— Сегодня мы уже ничего не сможем сделать, — сказала Доусон, — максимум, вы можете внести залог.
— Я уже думала об этом, — ответила Перышко. — Я могу заложить собственность. Могу заложить свой дом на колесах, он оформлен на меня. И стоит он больше пяти тысяч долларов.
— Но это все равно будет только завтра, — сказала Доусон. Она выглядела и говорила обеспокоенно. — Ширли Анна, если вы…
Перышко погрозила ей пальцем.
— Меня зовут, — она говорила медленно и четко, — Перышко. Думаю, вам стоит называть меня мисс Рэдкорн.
— Кем бы вы ни были, — сказала Доусон, пытаясь выкрутиться, — если бы вы подписали документ, вы были бы свободны уже сейчас.
— И навсегда.
— В общем-то, да. Но при нынешних обстоятельствах, вижу, что вы непреклонны относительно этого момента, поэтому, боюсь, сегодня мы ничего сделать не можем.
— А что вы собираетесь делать завтра?
— Поговорить с судьей Хигби, попрошу, чтобы он поговорил с вами в кабинете судьи, посмотреть, что можно сделать.
— Но тогда мне придется провести ночь здесь.
— Да, но сейчас невозможно…
— Ни в чем толком не обвинена, ничего не сделала, и должна провести ночь здесь.
— Завтра…
Перышко покраснела. Она очень злилась и не видела ни одной причины скрывать это.
— Я здесь уже несколько часов. Мой настоящий адвокат потратил бы это время на то, чтобы вытащить меня отсюда, а не на то, чтобы заставить признаться в вещах, которых я не делала.
— Завтра мы…
— Сегодня вы еще кое-что можете для меня сделать, — снова перебила ее Перышко.
Доусон посмотрела на нее с готовностью.
— Да, все, чем смогу помочь.
— Позовите охранника, чтобы он отвел меня в камеру, — сказала Перышко. — Мне нужно расстелить койку.
16
Судья Т. Уоллес Хигби понял, что все это глупость. Все годы обучения в юридической школе и частной практики он верил, что главное — это закон, каков он есть. Но за последние двенадцать лет, с тех пор, как ему исполнилось пятьдесят семь, и он был избран в коллегию, он понял, что вся его практика и опыт сводились к одному — его задачей было распознать, а затем наказать глупость.
Джо Доукс угнал машину, пригнал ее к дому своей девушки, оставил ее заведенной, пока он зашел в дом и громко с ней ругался, что заставило соседей вызвать полицию, которые приехали утихомирить парочку, а в итоге поймали угонщика. А судья Т. Уоллес Хигби дал ему от двух до пяти в Даннеморе. За что? За угон? Нет, за глупость.
Бобби Доукс, профи в нелегальных делах, однажды в четыре утра понял, что его мучает жажда, и ему захотелось пива. Но ближайший магазин был закрыт, поэтому он просто взломал служебную дверь, выпил несколько банок пива, уснул прямо в торговом зале, а утром его обнаружили. Судья Хигби дал ему от четырех до восьми за глупость.
Джейн Доукс украла соседскую чековую книжку, расплатилась эти чеками в супермаркете и аптеке и даже не подумала о том, чтобы вернуть ее на место. А два дня спустя соседка обнаружила пропажу, и Джейн поймали с поличным. От двух до пяти за глупость.
Возможно, говорил сам себе судья Хигби время от времени, где-то в больших городах, например, в Нью-Йорке или Лондоне есть криминальные гении, из-за которых судьи качают головами, восхищаясь их тонкой и проворной работой, когда выносят приговор. Но здесь, в этом маленьком мирке, единственное преступление, которое совершается снова и снова, — это глупость.