Лола сказала, что это очень оригинально, смотреть на мир из телефонной трубки.
Что, если внутри каждого телефона живет маленький человечек?
Черно-белая эротическая фотография Божлевича.
Очередь в три витка, а мы непринужденно проходим внутрь, у Лолы всегда есть билеты.
Пошлое прикосновение к чужой избранности, завистливые взгляды толпы.
Лола трогала Кленевского за рукав и показывала взглядом: ах, смотри вон там! А вот еще!
Кленевский сдержанно восхищался.
На Лолу смотрело больше народу, чем на эротическую фотографию Божлевича.
В итоге я скептически пожал плечами. Это я придумал на тот случай, когда не знаю, что сказать.
Обычно помогает.
Мара.
После пафосного высказывания Кленевского о природе литературного таланта Мара извинилась и сказала, что это слова человека, ничего хорошего, кроме диктантов, в жизни не писавшего.
Все повернули к ней головы.
Она снова извинилась и покраснела.
Кленевский потом перехватил ее в коридоре и что-то горячо говорил. Я услышал только о единстве черных и белых клеток. Видимо, шахматных.
Мара еще плохо знает Кленевского. Он просто неудачно выразился.
В детстве я не умел подтягиваться на канате.
На уроках физкультуры я был уверен, что ребята, ловко залезавшие по канату до самого потолка, знают неизвестный мне секрет, а потом оказалось, что просто нужно тренироваться и быть сильным.
Мара забавная. Совсем неглупая, хотя и ведет себя очень скромно. Пишет стихи. Кленевский каким-то образом видел, говорит, что банально.
Скорее всего, не может простить ей то высказывание.
Получил сто долларов за перевод литературного чтива. Жухлов из двадцать четвертой группы подрабатывает этим в каком-то издательстве. Мой перевод его устроил, обещал время от времени подкидывать халтуру. Не так уж плохо, сто долларов за четыре вечера.
А ведь кто-то будет всерьез читать это дерьмо. Лола сказала, что это аморально и что я своим переводом добавил в мир еще одну каплю лжи.
Им легко говорить.
Буддисты не считают самоубийство грехом, а смерть — горем. Они рождаются множество раз, а бедных христиан судят на Страшном суде по их единственной жизни.
Здесь что-то не так.
Должно быть общее для всех правило.
Мара.
Что-то меня дернуло, и я попросил ее показать стихи. Она удивилась, спросила, откуда я знаю. Пришлось выдать Кленевского.
Стихи показались мне интересными.
Небесный свод слегка завышен.
Пришла весна. — Ко мне? — К кому же!
Автобус цвета спелых вишен
Без плеска рассекает лужи.
Или вот:
Хренушки, мой милый, хренушки
Воробушкам показывать, воробушкам…
Вскрывала я надысь себе венушки…
Быть может, ты теперь, дружок, попробуешь?
Венушки. Надо же. Интересно, это просто метафора или…
В ней что-то есть, я назвал это «волнение». Точнее, не назвал, а определил. Почувствовал это слово по отношению к ней.
У каждого слова есть запах и вкус. При добавлении других слов вкус может меняться, еще больше меняться, и так до бесконечности, до неузнаваемости. Хороший писатель не роет, подобно экскаватору, словесную руду, а составляет из тщательно отобранных слов изысканные блюда. А плохой варит в огромных количествах столовскую бурду: тушенка, гречка. Всякий сброд жрет эту тушенку и эту гречку, набивает брюхо, рыгает.
Нужно запомнить, при случае сказать.
Пришло письмо от матери.
Просит приехать, починить кран. Кажется, она совсем уже не в себе.
Мара была у меня.
Первым делом подошла к книжному шкафу. Есть в этом неосознанном движении к чужим книгам какой-то неуловимый признак, по которому безошибочно узнаешь своего. Я чуть не закричал, что на нижней полке не мое, а хозяев квартиры. Вся эта макулатурная Шахерезада, разноцветный четырехтомный Джек Лондон, какие-то непонятные друзья Пушкина и прочее барахло.
Нужно все это как-нибудь припрятать, а то еще увидят Максим или Кленевский. Или даже Лола.
Лолу на самом деле зовут Лариса. Красивое имя. Интересно, зачем ей понадобилась Лола?
Моя репутация квартиранта практически безупречна, и теперь ко мне могут приходить гости.
Мара сказала, что я никогда в жизни не молился, даже неосознанно, и это написано у меня на лице. Думаю над этим.