Я вышел из закусочной в приподнятом настроении. Этот черный паренек придал мне силы и вдохновил меня. В подворотне молодой испанец говорит по мобильному. В испанской речи то и дело проскакивает английское «бейб».
— Извините, — произнес я голосом, увы, не таким уверенным, какой должен быть у по-настоящему крутого жителя Нью-Йорка. Тот продолжал говорить. — Простите меня, — звучу еще менее внушительно. Парень на секунду отрывает трубку от уха. — У вас не будет закурить?
Он прикладывает трубку обратно к уху и небрежно машет мне, чтобы проходил. Я вежливо киваю в знак согласия и с охотой подчиняюсь.
Делаю несколько шагов, разворачиваюсь и иду обратно к метро. Если бы мог улететь обратно в Англию, я бы сделал это. Если бы мог поехать сейчас в Вермонт, я бы это сделал. Но я еду всего лишь в Вашингтон Сквер Парк.
Сегодня первый день весны. В частности, в Вашингтон Сквер Парк. Уличный поэт с короткими дредами громко декламирует стихи. При этом рьяно клеится к каждой юбке. Надо отдать должное — делает это элегантно. Тем не менее вызывает разочарование и даже презрение у тех красоток, которые подходят к нему сказать, что им понравились его стихи. И которым он тут же предлагает продолжить чтение в более интимной обстановке. Пара в черном выгуливает на поводке собачек-уродов. Их целая куча — штук десять. Размером меньше голубей, лысые, некоторые на трех лапках, у иных бельма на глазах. У одной глаз разбух и по размеру чуть ли не больше ее самой.
— Таких милашек только отдавать в дом для собак с ограниченными возможностями, — дружелюбно обращается ко мне с лавки испанец, словно подсказывая, что мне нужно отвечать и как следует себя вести.
— Я как раз в таком месте работаю, — говорю.
— В доме для неполноценных собак?
— Для людей.
Испанец замолкает. Не получилось.
Обвожу взглядом парк. Он похож на музейное здание, мимо которого постоянно проходишь, но оно всегда закрыто, так что внутрь никак не попасть. Напротив ждет чего-то в остервенелом оцепенении перезрелая блондинка на скамейке. Отворачиваюсь, а когда снова поворачиваюсь, вижу возле нее красивого элегантного негра. И красота, и элегантность ненатуральные. Впечатление, что выглядеть стильно не доставляет ему удовольствия и одет он так классно по обязанности. Напоминает участника хэллоуинской маскарадной процессии, нацепившего оригинальный костюм.
Он что-то ожесточенно объясняет блондинке, которая гораздо старше и некрасивей его. Возможно, то, что, соблазнив ее, он отыграется за все испытания, которые выпали на долю его народа, годы рабства, сегрегации и унижения от белых. Ему совершенно не важно, что и кому говорить. Он исполняет свой долг перед страной, а может быть, перед биологическими предначертаниями Вселенной. Очевидно, знакомство с женщинами — его главная и основная работа. В том, как он беседует с блондинкой, чувствуется озабоченность, которая есть у боссов, которые тащат на своих плечах всю корпорацию. У женщины вид немного грустный, она обреченно смотрит на собеседника.
В центре площади околачивается молодой человек славянской внешности. Вид московского пэтэушника, парня с автокомбината, где я отрабатывал УПК в девятом классе. Замусоленная грязная куртка, весь потрепанный и пыльный. Его взгляд мечется в надежде натолкнуться на того, с кем можно будет заговорить. Поскольку я единственный, кто не отводит взгляда, он заговаривает со мной, но я понимаю, что он не говорит, а механически произносит заученные слова.
— Приятно тратить деньги родителей, заработанные порочным путем, на благородное дело. — Он произносит это уголком рта, вглядываясь в самый отдаленный край парка, где точно нельзя ничего рассмотреть.
— На что ты их тратишь? Крэк? — Я не до конца уверен, что задаю нужный вопрос.
— Кокаин, — строго поправляет он меня. — Моим родителям принадлежит одна из крупнейших компаний по производству мяса в Калифорнии. Я вегетарианец, поэтому считаю, что то, что они делают, — это зло. Так что приятно знать, что хотя бы часть их гнусных миллионов уходит на что-то стоящее.
Я замечаю, что у него искалечена носоглотка.
— Они все еще думают, что я учусь на юриста, — указывает он на корпуса Нью-Йоркского университета. — Но разве я стану получать профессию, в которой главное — подписывать договор с дьяволом? Да лучше я сяду на скамью подсудимых! Я уже сидел на ней однажды, и мне это вполне понравилось. Так хотя бы можно сохранить душу целой. Даже в моей квартире и то висит портрет Мао Цзедуна, точно такой же, какой висел в камере Тайсона, когда тот отбывал срок. Я здесь живу, — вздергивает он голову в сторону дорогущих домов на улице, идущей вдоль парка.