— Пора, Миша, — бросает он на ходу.
— Я сейчас, — говорю я и остаюсь сидеть на кушетке.
И сижу, пока все клиенты не расходятся по классам, а коридор погружается в тишину. Мне неспокойно.
— Я сейчас, — говорю вполголоса уже самому себе.
А пока отправляюсь в рабочий центр, стою около столов и поправляю клиентов, если они что-то сделали неправильно. Они должны оборачивать книги в суперобложки и складывать их в стопки. Мы записываем количество обернутых книг, и к концу месяца клиенты получают свои тридцать-сорок долларов.
Атмосферу можно назвать спокойной, если не считать Даниэллу, которая безостановочно движется по зале, сообщает всем, что ее зовут Даниэлла, и спрашивает, как зовут их. За время работы в центре я научился забывать о том, что среди клиентов в любой момент может вспыхнуть драка. Потому, наверное, так бесстрашно всех и разнимаю. Сейчас здесь так тихо, что самого клонит в сон. Единственные хлопоты доставляет Нехилый Джонни, который с каждой обернутой книжкой спрашивает меня, что ему делать дальше. Передо мной и Джонни семь стопок уже обернутых книг, и про каждую он спросил, что ему с ней делать.
— А что мне теперь делать? — спрашивает, только что закончив оборачивать сто двадцать пятую книгу.
— Надо раскрыть переплет, Джонни, и надеть на него суперобложку, — терпеливо объясняю я.
— А потом?
— Потом положить книгу вон в ту стопку.
Смотрю, как он, высунув язык, возится со сто двадцать шестой.
— А что мне теперь делать? — бодро, не скрывая удовольствия, поднимает он на меня глаза, когда с ней покончено. Я вспоминаю, как работник Амаду пару недель назад приставал к клиенту. Допрашивал: «Зачем ты убил сына Билла Косби?». Тот нервничал и оправдывался. Тогда мне шутка показалась жестокой, но сейчас она дает мне зеленый свет.
— Читай, — отвечаю.
— Что? — опешил он.
— Все книжки, что в стопке. Все, которые ты обернул, тебе надо их прочитать.
Глаза Джонни испуганно забегали.
— Я не могу. Как это «читай»? Их так много!
— За что тебе платят зарплату, Джонни? Двадцать пять долларов на дороге не валяются. Начинай прямо сейчас.
— Привет. Как тебя зовут? Меня зовут Даниэлла, — услышал я за собой привычное сопение и низкий голос.
— Не стоит, Даниэлла, — повернулся я к ней.
В этот момент раздался душераздирающий вопль и гулкий стук об пол. Джонни бился на полу в эпилептическом припадке. Его лоб был разбит в кровь.
— Нет! — крикнул он истошно, и изо рта пошла пена.
— Дайте сюда карандаш, — выплыл из-за моей спины Джамал и склонился над ним, чтобы засунуть между зубов. Сгрудилась толпа. Я отошел в дальний угол зала. Стоял и ждал, когда кто-то скажет вслух, что я спровоцировал припадок Джонни.
Появилась медсестра Латиша. Она несла себя не торопясь, величаво. К этому времени Джонни успокоился и лежал неподвижно. Латиша нагнулась над ним, неодобрительно сложив губы. Сквозь рубашку просвечивал ее необъятный бюст. Она подняла глаза и встретилась с моими.
— Миша, не знаешь, что случилось? — Перехватила мой взгляд, направленный ей на грудь, и неуютно поежилась. — Кто-нибудь может помочь его поднять? — недовольно бросила в пространство.
Вместе с Джамалом и Амаду я помог Джонни усесться на стул. С легким стоном он раскрыл глаза.
— Ты понимаешь, где ты? — спросила Латиша с легким раздражением в голосе. — Узнаёшь меня?
— Да, — Джонни посмотрел на Латишу невидящим взглядом.
— Кто я?
— Ты стукач, — медленно произнес Джонни белыми губами.
Когда я заполнял списки отсутствующих, то очень торопился. В коридоре столкнулся с Латишей.
— До свидания.
— До свидания, Миша, — произнесла она со значением. Это прозвучало, как «я все прекрасно знаю».
Совесть у меня была нечиста.
Болтаюсь в Центральном парке. В голове проносятся обрывки вчерашнего разговора с Натаном.
— Мы все видим, что у тебя очень хорошие отношения с клиентами. — Он как бы ставит это мне в вину. — Даже слишком хорошие.
— Так в чем же дело?
— Ты не стараешься, Михаил. Совсем не стараешься.
Солнце впервые бьет почти уже по-летнему. Откуда-то долетают звуки музыки — не могу понять откуда и не могу расслышать, что конкретно за музыка. То узнаю отрывки Моцарта, то элементы карибских ритмов, то музыку с Балкан, и еще кусочки ямайской рэгги. «Ты не стараешься, Михаил, совсем не стараешься». Солнце светит, как в июле у нас в тверской деревне; слова Натана звучат, как приговор моей жизни.