После второго дубля девушки расходятся в разные стороны. Та, что обнажила грудь, пересекает луг, ведущий к Централ Парк Уэст. Ее движения скованы, и она с опаской оглядывается по сторонам. Мне приходит в голову, что эта боязнь вызвана тем, что ей временно пришлось оказаться в условиях обычной жизни, а не привычной ей глянцевой.
Из толпы выныривает брюнетка. Не знаю, как она появилась. Знаю, что смотрел на нее, но не видел. Но вот она передо мной, сидит на скамейке напротив, с чуть высокомерным выражением. В майке с координатами станции, на которой работает Говард Стерн. Откуда майка? Реклама передачи Говарда Стерна, как у тех блондинок и Заикающегося Джона? Нынешняя живая картинка сама выглядит, как рекламная фотография: эффектная девушка на скамейке, Центральный Парк, позади люди с собаками, деревья. Все выглядит до того ладно, что немного искусственно. Сама девушка такая подходящая, как будто ей заплатили, чтобы вот так сидела на скамейке напротив меня.
Красотка с серьезным видом подставила лицо солнцу. Строгое, едва заметно, что злое, выражение. Я люблю ее за то, что она сидит под тем же солнцем, под которым сижу я. Не так часто что-то несомнительно объединяет меня с действительностью.
Ощущение того, что я и девушка одни в этом парке, создает иллюзию доверия и близости. В такой степени, что ничего не стоит встать и подойти к ней. Сажусь рядом и так же сосредоточенно обращаю к солнцу лицо. Какое-то время сидим молча.
— Ничего, что я пересел к вам? — нарушаю тишину. — Просто на вашей скамейке солнце с нужной стороны. Подсел безо всякого умысла. Тоже хочется загореть.
В ответ ничего вразумительного. Промямлила что-то насчет свободной страны, в которой вместе со свободой слова и религии людям предоставлена свобода выбора, на какой скамейке сидеть.
— Где хочешь, там и садись. К чему вообще объяснения?
— Хотелось ничего не нарушить. Гармонично сидите. И вокруг так мирно, как будто весь город заснул. Хорошее все-таки место Центральный Парк…
Замолчали. Она подставляла свое личико солнцу все ожесточенней. Юбку задрала еще выше, чтобы ноги могли загореть доверху.
— В первый раз загораете?
Вопрос вызвал необъяснимое раздражение.
— С чего ты взял, что в первый раз?
— Ну, я решил, что вы впервые вышли на улицу.
Тут она совсем разозлилась.
— И почему же ты так решил? А на работу кто будет ходить? А в магазин? А в клубы с подругами? Я, между прочим, в этом городе живу.
— А у меня чувство, что я-то точно в первый раз. Совсем другой воздух. И солнце другое. Земля как впервые живая. Нет, хорошо, что есть Центральный Парк. Правда, меня от его воздуха все время клонит в сон. Я до того, как сесть, даже минут десять вздремнул на траве. Это моя первая весна в Нью-Йорке. Я был здесь однажды весной, но все равно эта ощущается как первая.
Тут я увидел — тоже как впервые, — какое строгое у нее выражение лица, и решил, что подсел к ней необдуманно. Однако сидели, как сидели, и ничего, кроме жара солнца, для нас не существовало. Рядом с любой девушкой сидеть и ни о чем не думать приятно.
Она загорала с самоотдачей, как если бы это была ее работа.
— С этим надо осторожнее, — покровительственно сказал я. — Можно и обгореть. Я в Италии провалялся на пляже, потом три дня не мог найти себе места.
— Нет, почему это я первый день загораю? — опять возмущенно огрызнулась она.
— Потому что сегодня первый день такая погода.
— Позавчера было на несколько градусов теплее. Я в одном купальнике загорала. — Она произнесла это так поучительно и свысока, как будто загорание в одном купальнике должно было окончательно нас с ней рассорить.
Я сделал первое движение, чтобы подняться и уйти.
— Видел? — неожиданно с жаром спросила она.
— Что?
— Мимо нас прошел Пол Саймон с женой и ребенком, — проговорила она заговорщически: приглушенным голосом и глядя в землю.