— Почему вы учите русский? — спрашиваю я.
— В том районе Канады, где я работаю, много русских преступников.
— А работаете вы?..
— Полицейским.
Я даже не очень расстроился. Я, как сошел с автобуса, знал, что так все и будет. Что если мои друзья здесь — это повернутая на сексе Свинка, то человек, который мне сразу понравится, должен быть копом.
— Вы первый полицейский в моей жизни, которому я пожал руку. — Я ждал, что он ответит. Он стоял и улыбался. — Честно сказать, я к полиции не очень, — закончил я.
Я вспомнил слова своего английского друга Ники: «Если мои дела пойдут совсем плохо и я решу все-таки покончить с собой, то свяжусь с ИРА или вроде нее, обвяжусь чем попало и вбегу в полицейский участок. Не буду одним из тех придурков, кто сидит у себя в углу и режет вены».
— А я другого и не ожидал услышать. Ты нормальный молодой человек. Если молодой человек хорошо относится к полиции, с ним явно что-то не то.
После этого на банкет идти совсем расхотелось. Надо валить к черту из этой школы. Но все-таки пошел. В актовом зале все были некрасивые. Может, кто-то кому-то и нравился, но я видел, что уроды. Отошел в угол. Недалеко был мой полицейский, я ему улыбнулся. Он мне — все с тем же симпатичным выражением лица. Рядом с ним стояла смуглая девушка. Он налил ей выпить, она кивком поблагодарила. На ней было черное открытое платье и туфли на каблуках. Она стала смотреть прямо на меня, я бы сказал — не отрывая взгляда. Потом подошла.
— У меня месяц назад умер папа, — сказала она, и я узнал Эстер.
— Ничего себе! Когда? — Мой тон был идиотский, но я знал, что она не подумает, что я идиот. Очень красивая.
— Месяц назад. — Она ответила на вопрос, который я задал давно, не помню когда. — Я отца любила больше, чем мать.
Я знал ее давно, я имею в виду Эстер.
— Так странно, — сказала она. — Когда была девчонкой, в голову приходили дурацкие мысли. Думала: что будет со мной, если он умрет? Или даже: буду ли я плакать? Я к этому даже немного готовилась. А вышло все по-другому. Еще бы. Как можно ожидать таких вещей? Он был мулат, наполовину индеец. Его сажали отдельно от остальных детей в школьном автобусе. Поэтому я такая темная — посмотри…
Я сказал, что слишком темно, чтобы увидеть. Мы вышли на свет. Она задрала юбку, показала ногу.
— Видишь? У всех тут линия загара. У меня ее нет. Потому что мой папа такой темный. Я из Вермонта, — добавила она. — Очень люблю Вермонт. Ты здесь на все лето?
— А ты?
— Я тоже.
— Это хорошо. — Я поправился: — Хорошо, что на все лето.
Она по-тихому засмеялась.
— Чему это ты?
— Ничему, — пожала она плечами. — Весело.
Мы еще постояли, и я пошел к себе. Когда очутился в комнате, я почувствовал женское присутствие. Ее. Незримое. Находиться в этой воображаемой компании было в сто раз веселее, чем с любой реальной девушкой. Впервые меня не отвергал женский образ. Облики красавиц, на которых я западал, были обычно жестоки ко мне. Говорили «нет» на мои пляски перед зеркалом, на мой рэп, мой битбоксинг и цитаты из «Ву-Танг» в их честь. Тут на весь этот инфантильный бред я получал поощряющее «да», и смех, и ямочки на щеках, и лукавые глаза.
Я стал смотреть на свое отражение в зеркало. Я подмигнул себе. Стоял и корчил рожи. Я был влюблен. И этим влюбленным был кто-то, кого я видел перед собой, а не я сам. Я начал танцевать. Самое замечательное было то, что ей это нравилось. Каждая моя новая выходка веселила ее незримый образ, он смеялся, он приветствовал меня неизменным «да».
За полчаса в комнате я совершил все победы, доступные человеческой фантазии. Я был заводилой гарлемских тусовок, автором главных футбольных голов английской премьер-лиги, слэмданков Джордана, нокаутов Роя Джонса. Я порвал пару залов, прочитав убийственный рэп, после которого ребята из «Ву-Танг Клан» взяли меня к себе десятым участником, разбил пару женских сердец и, по-моему, даже дал одновременный сеанс любви двум женщинам. Ни одна из них не была ею — это бы было слишком пошло. Я сделал это, только чтобы ей понравиться. История про Авеля и очарованное семейство лорда, которую я рассказал ей больной, наконец-то случилась со мной. Нет, что ни говори, на душе у меня стало гораздо спокойнее.
Я лежал на газоне. Травинка, оказавшаяся перед моим носом, гнулась под дуновением ветра. Так близко от меня, что расплывалась. Она была запятой и сгибалась независимо от всего, что происходило вокруг. Делала это так спокойно и с такой милой озабоченностью, как будто жизнь — колыхание от ветра, и ничего другого. Я даже подумал, не из того ли она мира, про который я время от времени думаю.