Ну хоть кто-нибудь видел Мишу Наймана!!! Опять этот парень. Он закуривает сигарету от газовой конфорки, над которой висит табличка «запрещено». Это конфорка в кафе, студенты делали там домашнее задание, ею действительно было запрещено пользоваться. Парень уходит, забыв ее выключить, огонь перекидывается на надпись «Русская школа». Русская школа горит! Под неистовые рукоплескания бегают, изображая панику, все участники капустника. Когда надпись сгорает, все падают замертво. Минута молчания. На сцене лишь распростертые тела участников капустника.
Свет. Появляется девушка с папкой под мышкой. Шагая прямо по несчастным, она растерянно спрашивает, не видел ли кто Мишу Наймана. Бурные овации. Капустник окончен.
Я шел домой и старался как можно спокойнее думать о своем странном двусмысленном триумфе. Я увидел приближающуюся фигуру. Это был Трофимов. Я ждал встречи, виновато поглядывая в его сторону. Он уже прошел было мимо, но остановился и шагнул ко мне. Я сказал неуверенно «Здравствуйте».
— Ну что, Миша, — приветливо проговорил он. — Даже когда Александр Исаич приезжал в школу, не думаю, чтобы здесь состоялось предприятие, полностью посвященное ему. Поздравляю. — Он пожал мне руку.
Русская школа кончилась.
Мы с Эстер жили в одном из летних домов ее бабушки и дедушки. Просторный двухэтажный дом на берегу озера в лесу.
Эстер показала мне свой Вермонт — дикий, завороженный, углубленный в себя. Иногда мы выезжали в деревню. Она постоянно махала из машины людям, которых, я был убежден, здесь не существовало. Я с преувеличенным энтузиазмом повторял за ней этот жест, и Эстер хохотала.
Какой цвет можно связать с Вермонтом? Покажешься сумасшедшим, если не скажешь «зеленый». Какой еще, если, куда ни глянешь — леса, холмы и луга? Еще немного желтого из-за кукурузных полей.
Наша жизнь? Поездки на водопады, вечера в местных кафе, любовь на лугах, полях, опушках. Когда я расчесывал ей волосы, она говорила, что мне надо все бросать и становиться парикмахером, потому что в этом деле я лучший из лучших. Не нужен был Ницше, чтобы стать сверхчеловеком, нужна была Эстер.
— Хочу быть грузовиком моего отца, — сказала она однажды. — Только чтобы вместо радиатора у меня был огромный зубастый рот, и я бы мчала и съедала все, что попадается на пути. Надо двигаться и куда-то ехать. Нам надо срочно уезжать отсюда, Миша!
Я понял, что она не шутит, говоря, что нам стоит распрощаться с этим местом.
— Это путешествие… — задумалась Эстер. — Всю жизнь я старалась собрать головоломку. Я мучилась, подбирала ненужные куски, и у меня болела душа. Наконец сложила, и в центре ее оказался ты. Моя жизнь наконец началась. Потому что я встретила тебя. Как ты смотришь на то, чтобы отправиться в Калифорнию этим летом?
Мы пошли на вечеринку по случаю нашего отъезда. Это было «кукурузное пати». Не алкогольное. Не было и марихуаны. При свете одиноко горевшего костра кукуруза, лежащая на пластиковых тарелках, светилась, как золотые слитки.
Все подходили и здоровались со мной. Это был мой первый выход в свет. Людям я был представлен исключительно как новый молодой человек Эстер. Кто я такой, никого не интересовало. Рассматривали меня больше как статую или картину. Жали руку, задавали вопросы, отпускали легкие остроты. Было впечатление, что такая процедура происходит не впервые. Мне это было скорее по душе.
Сидели вокруг костра, на пустыре недалеко от магазина — бревенчатого сарая размером с городской супермаркет. Прямо за ним находились оранжереи, от них начинались убегающие вдаль поля, которых сейчас не было видно. Этих магазинов была сеть, и принадлежали они вместе с полями Бьюэлу.
Это был выгодный бизнес. Нанимал он в основном нелегальных эмигрантов с Ямайки, оплачивал им перелет, поселял в бараках и платил не больше четырех с половиной долларов в час. Приехал он сюда сразу после освобождения из тюрьмы, где отбывал срок за убийство, женился на учительнице начальных классов, родил детей и организовал бизнес. Сейчас почти миллионер.
Он сидел недалеко от костра рядом с женой. Языки пламени плясали на его лице — отсветы аутодафе на лице инквизитора. К огню подсел Корки, взял гитару, на которой не хватало двух-трех струн, и завыл. Или, если угодно, заскрипел, как ржавая дверь. Корки утверждал, что поет песни индейского племени, откуда он родом. Он бросал вокруг грозные взгляды, готовый наказать каждого, кто выскажет неудовольствие.