Черный малый лет семнадцати в висячих штанах не по размеру смотрел на креола и усмехался. Он сидел в окружении двух девиц и еще двух парней. Черный источал опасность, все присмирели. Он обводил взглядом пассажиров, ища, к кому придраться. Посмотрел на Эстер.
— Твоя женщина? — он направил на меня наглый взгляд.
— Да. — Ну не идиот ли я? Будь я как он, я бы себе врезал. Или бы себя бросил, будь я Эстер.
— Мне нравится, — сказал парень.
— В этом мы с тобой сходимся.
— Мэн, меня не интересует, в чем мы с тобой сходимся! Зря ты мне ответил, ты даже не подозреваешь, на кого лезешь, — снимай часы!
Эстер впилась мне в руку и тихо уговаривала молчать.
— Часики снял, быстро! — не унимался пацан.
— Очень тебе нужно это дерьмо? — сказал кто-то из его компании. — Посмотри, как он одет. Наверняка носит пятидолларовую дрянь. Ты что, правда думаешь, что у такого часы с брюликами?
— Если у него есть брильянт, то только в пенисе. Смотри, какая у него подружка счастливая, — вставил другой.
— Это у нее спросить надо, — начал главный. — Эй, подруга, скажи, ты так волнуешься, потому что боишься, что я набью морду твоему дружку, или просто ждешь не дождешься момента, когда выйдешь с ним на ближайшей станции и вы уединитесь в укромном месте?
— Не отвечай ему, — бешено шептала мне на ухо Эстер.
— Смотри, как девочка нервничает! Видно, чувак правда засобачил себе туда двенадцать карат, — парень презрительно цокнул языком и повернулся ко мне спиной.
— У меня давно зреет план устроить широкомасштабный теракт по захвату всего мира, — зашептал я Эстер. — Обвязаться шахидским поясом и взять весь мир в заложники. Помнишь, как у Эминема: «Передайте Саддаму не изготовлять еще одну бомбу, я и так расплющиваю весь мир в своей ладони». Чтобы сделать жизнь лучше, надо всех взять в заложники.
Меня перебил хриплый смех моего обидчика. Он пытался влезть на колени девушке рядом с ним, а она со слезами умоляла его отстать.
— Вот моя новая белая сучка! — крикнул он, сделал молниеносное движение, и волосы девушки упали вниз. В руках у него осталась заколка. — Всех порешу! — размахивал он ею. Не было гарантии, что при нем нет пистолета или ножа. Все сидели напуганные и взвинченные и только надеялись, что он сойдет на ближайшей остановке.
Мы с Эстер на ней вышли, чтобы отойти от напряжения в автобусе. За время стоянки мы не сказали друг другу ни слова. Выкурив сигарету, мы вошли в здание автовокзала.
— Смотри, — сказала Эстер.
В середине зала стоял этот самый малый и писал в урну. Девушки, которые были с ним, столпились рядом и с интересом наблюдали.
— Сейчас его сцапают, — с надеждой сказал я.
Но когда мы вернулись в автобус, парень развалясь сидел в кресле. На коленях у него была дыня. После того как автобус тронулся, он разрезал дыню ножом — значит, он все-таки у него был, — и стал есть, плюясь далеко вперед. В руках у него оказалась дынные корки. Он стал кидать ими в пассажиров. «Ложитесь, суки — бомба!» — обстреливал он весь автобус. Одна большая корка угодила в голову старушке, мякоть стекала по седым волосам.
Почему водитель ничего не предпринимает? Почему я, как все, безропотно принимаю эти унижения? Почему ничего не делаю? Теракт терактом, но я сижу и все сидят, сгорбившись под этим обстрелом, и, наверное, надеются на то же, что и раньше — когда же он наконец сойдет?
На следующей остановке он остался сидеть на месте. Оставалось только завидовать тем, кто выходил.
Среди выходивших был старый негр в рваной панаме. Он на секунду замешкался у места, где находился виновник всеобщих страданий. Вгляделся в него, слегка нагнулся и смачно плюнул. Слюна повисла в воздухе на тонкой ниточке, а потом шлепнулась прямо парню в афро. Старик, не оборачиваясь, быстро направился к выходу.
— Этот урод только что в меня харкнул! — взвыл парень ему вслед.
Но тот был уже вне досягаемости. Он вышел, и двери автобуса закрылись.
Парень быстро сник, его друзья уже посмеивались над ним, он вскоре заткнулся окончательно. Пассажиры в автобусе тихо ликовали. И тут Эстер сказала нечто, порядком меня удивившее. Что я вел себя как настоящий мужчина. Я спросил когда, и она ответила: когда парень грубо говорил о ней, когда велел мне снимать часы и дразнил меня насчет бриллианта.
— Очень сдержанно, — сказала она. — Ничего ему не ответил. Ни слова не проронил. Это было благородно. Настоящий мужчина.
— Иначе мой гнев просто взорвал бы автобус и мы бы слетели с трассы, — попытался сыронизировать я. Мне не хотелось ее разочаровывать. Я просто взял ее за руку. Было очень приятно.