— Успокойся, Гарри, — привычным голосом говорит Натан с той же интонацией, что с клиентами в центре. — Дыши глубже.
— Это нечестно, мистер Холдсмит! — начинает Гарри. — Лиз меня обидела! Это так обидно, Лиз! Я тебе это запомню.
— Держи себя в руках, Гарри, — безучастно советует Натан.
Все вышли из здания. Я так и не узнал, кто такая Лиз, но она должна была быть довольна.
После работы я не почувствовал, как обычно, что здешние улицы зовут меня и что Нью-Йорк мой город. Он как будто поблек, стал серым, немного как Москва моего детства.
— Миши? — окликнул меня кто-то из толпы.
Это Джамал, черный парень, с которым я проработал весь сегодняшний день и который за всю смену сказал единственную фразу вслед одному из координаторов — что ненавидит, когда мазафакас улыбаются и кивают тебе, а за спиной поливают грязью. В руках Джамал держал фили блант, из которой высыпал на землю табак.
— Миша, — подтвердил, поправив, я. — Меня зовут Миша.
Ему понравилось, что Миша.
— Миша, тебе куда? — спросил он.
— В Бруклин.
— Пошли вместе, Миша, — произнес он «Миша» на карибский манер. — Куришь траву, Миша? — покровительственно спросил; у него гулкий бас. — Трава прочищает легкие и проясняет ум. Всякий раз, как мой отец приходил прощаться со мной перед сном, он всегда обдувал меня на ночь дымом от сенсимильи. Это была последняя вещь, которую я о нем помню, перед тем как он уехал в Техас к своей первой семье. Она была у него еще до того, как он встретился с моей матерью.
Он шагал, не уступая мощью ни одному небоскребу в этом городе. Он и был этим городом. Намного выше и раза в два крупнее меня. Красивейшие дреды, доходящие до пояса. Его глаза горят, у него стать буйвола. Я польщен, что это существо из разряда сверхлюдей взяло меня в свою компанию.
Рассказываю о чем-то из своего дворового русского детства, в попытке соответствовать и надеясь произвести впечатление. Потом я делаю козырный убойный ход, громогласно заявляя, что мечтаю жить в Гарлеме.
— В Гарлеме надо застолбить территорию, — деловито реагирует Джамал. Он говорит об этом как о чем-то конкретном, реальном, а не о призрачной идее или философии. — Потом эту территорию надо отстаивать. Драться за нее. Если понадобится, то насмерть. В моем районе все знали Джамала. Знали и боялись. Я кровью заслужил свою репутацию. Положил на нее жизнь. Но я скажу тебе одно. Когда уезжаешь из Гарлема, уже никогда не вернешься. Два года назад я уехал. Теперь живу один. Ни с кем не разговариваю. Да и зачем, если нет нужды? Однокомнатная квартира в Квинсе. За два года сказал пару слов от силы трем соседям. И хорошо, что ни с кем не говорю, так ведь? — сказал он самому себе, и я заподозрил, что он врет.
— У меня очень хороший район, — невнушительно добавил он. — Рядом с моим домом есть кинотеатр. — Это прозвучало совсем неуклюже и никак не вязалось с его победоносным обликом. Он произнес последние фразы с запинкой, как заученные наизусть иностранные. Только потом до меня дошло, почему: Джамал произнес эти слова, как белый. — Главное, что уехал, — добавил он.
Я подумал: в какой уже раз он так говорит.
Он огляделся по сторонам, повел могучими плечами, напомнив хищника в клетке, навсегда удрученного тоской по джунглям.
— Я знаю, что никогда не вернусь обратно! — произнес веско. — У нас хороший район. Там живут совсем другие люди. Все они работают. У этого района есть будущее. — Он проговорил эту чужую для себя фразу, и сразу после нее мне стало его жутко жалко.
Садимся в метро.
— А девушка у тебя есть? — спрашиваю.
— Зачем мне девушка, если я хожу в стриптиз-клуб? Люблю толстозадых негритянок, — сказал демонстративно по-расистски, и самому не понравилось, как прозвучало. Услышь он эту фразу от другого — тому бы несдобровать. — Упругие гетто-задницы — наше национальное достояние и гордость, — выдал с видом чуть не несчастным. — Знаешь, почему белые называют стриптиз-клуб «тити-клаб», а черные «бути-клаб»?
— Знаю.
— Вот и я люблю толстозадых негритянок, — повторил он с сожалением и примесью обиды. — И чтоб их было много. Они все меня знают. Думаешь, стриптизерша не может влюбиться в тебя без денег? Еще как может! За тем туда и хожу. Проверяю их на прочность.
Тон был все горше, как будто он видел несправедливость, и она углублялась. Несладко ему было.
— Познакомился с одной, купил ей выпить, — хмуро кивнул он. — Слово за слово, она на меня запала. Ну, ты знаешь, какой я, когда даю волю рукам. — Он посмотрел на меня, как будто такую вещь я должен был знать лучше остальных. — Ей время выходить на сцену. Разговорился с другой. Та первая прыг со сцены, посередине выступления. Кричит «подонок!», устроила истерику. Иногда просто приду в клуб, закажу выпить, сяду, вперю в какую-нибудь глаза и думаю: как она могла себя до такого довести! Грусть за мир и за женщин.