Руки Нааса замерли на её пенных волосах. Он помолчал.
— Тебе дорог этот осьминог? Который с тобой с детства, приносит приятные эмоции, да? Он всегда здесь. Никуда не может деться без тебя.
— Наверное.
— Дай. — Взял хлипкую синюю игрушку и со злым лицом сжал в кулаке. — Ему больно. Ты хочешь прийти на помощь?
— Пап! Не надо!
— А вон игрушки на бортике, им нормально, они сидят себе спокойно, им хорошо, безопасно.
— Пап! Отпусти моего осьминога! Ему больно!
— Что ты сделаешь, если не отпущу? — с угрозой произнёс мужчина.
Гавана сузила глаза, сжала губы и вцепилась ноготками ему в ручищу. Скалясь, стала давить всё сильнее. Наас улыбался.
— Это бабский приём. Бей кулаком в нос снизу или тыкай пальцем в глаз. Можешь ещё в кадык, вот, это хрящ на горле.
Он раскрыл ладонь. Осьминог расправил щупальца, как ни в чём не бывало.
— Дурак!
Гавана хлестнула отца по руке и забрала игрушку.
Лартегуа блестящими глазами рассматривал дочку, водя пальцами по воде.
— В тебе есть кое-что от меня. Уши. Нижняя челюсть. Щетина. — Улыбнулся. Гавана хлестнула его ещё раз. — Я нужен там, где плохо. У меня есть обязательства, кроме того, чтобы быть отцом. Я обязательно вернусь. Я буду в твоей жизни всегда.
Он ласково гладил жёсткие волосы девочки, когда поливал их из душа, чтобы промыть шампунь. Потом обтёр её тельце, перенёс через бортик, поставил на тапочки. Обрамлёное полотенцем лицо Гаваны так походило на его. Лартегуа вместе с ней развернулся к зеркалу. Там отразились два совершенно разных существа. Мускулистый, изрисованный, как тотем, убийца с уродливым шрамом, бритой головой и шоколадный ангелок с идеальной кожей, красивыми губами, большими глазами. Было в родственниках общее только одно: особая блестящая составляющая взгляда. У Лартегуа — безумие прошлого, у Гаваны — жажда будущего.
***
Сразу после душа Наас вырубился на диване в гостиной. Нож в ножнах приподнимался вместе с его животом, рука свисала с края дивана и лежала на большой походной сумке. Его чуткий сон прервали голоса сверху. Спорили Льяла и Майло.
— Скоро всё закончится! — кричала девушка. — И не повторится!
— А мне как забыть, что ты тут устроила? — не примирялся с ней Майло.
— Бес попутал! Нашло что-то…
Наас криво ухмыльнулся:
— Скорее вошло.
— Хочу, чтобы он убрался из моего дома! — воскликнул Майло.
— Тогда выгони его сам!
— Вот это ты зря. Баба, — пробормотал Наас и перевернулся на другой бок.
Отоспавшись, он встал посреди ночи и принялся разгуливать по этажу, прихватив печеньки из вазочки. Темнота скрывала интерьер и улицу за окном, но Лартегуа ощущал, что всё вокруг не то, отвратное и чужеродное. Неприязнь завладела им настолько сильно, что он схватился за голову и скривился. Взрывы, запах гари, грязь, кровь и пот сейчас казались ему составляющей комфорта и истинной жизни. Но когда в памяти всплыло лицо дочери, напряжение ослабло.
— Привыкну, — сказал себе и посжимал кулаки.
Всё же, ему нужно было успокоиться до конца, иначе звериная натура попросилась бы наружу и вынудила творить плохие дела. Он осмотрелся, порыскал по тёмным закуткам, заглянул в шкафчики, но не в поисках успокоительного или отвлекающего чтива. К цели его привёл нюх: в небольшой прачечной, в похожем на подвал помещении Лартегуа обнаружил трусики Льялы. Он забрал их в гостиную, чтобы повеселиться. Заодно из обувницы в прихожей взял самые лучшие и, видимо, дорогие мужские ботинки, и бросил возле дивана.
Расположившись поудобнее, раскинув колени и приспустив штаны, принялся дрочить трусиками бывшей жены. Кружева по шершавости не сильно отличались от его собственной руки, поэтому ощущения были похожими. Раззадоривало то, что не рука натирает член, а ткань, которая забивалась в горячую, быстро намокающую вульву бабы, которую нельзя трахнуть.
Наас воображал у себя на лоне коричневую попку, поблёскивающую голубым ночным светом, целиком поглотившую его длинный член, как совсем недавно поглощала ртом хозяйка дома. Он откинул голову на спинку дивана и под плотные неспешные движения вверх-вниз обоих кулаков продолжил представлять другое: как прижимает к стеклянным дверям своего отеля молоденькую строптивую Юму. От размеренных толчков её совсем не подростковые груди тычутся в стекло, и соски каждую секунду присасываются к нему, смешно расплющиваясь, как придавленные кусочки шоколадного желе. Она стонет, стекло потеет, ладони скрипят от страсти, творящейся в её заду. Губы Нааса расползлись в похабной улыбке, когда он дорисовал сцену: по ту сторону дверей, на лестнице снаружи, стоит толпа его подчинённых, и все они голодными глазами смотрят на то, как их предводитель в позе стоя имеет голое девичье тело. Все наасвегеры мастурбируют, по-собачьи раскрыв рты.