— Мамины.
— О, ма-а-а-амины! — умилился Лартегуа. — Так это замечательно! Ведь у твоей мамочки са-а-а-амые красивые глаза на целом свете! — Он поднял взгляд на равнодушную Льялу, а она взглянула не него. — Я приехал с дикого тропического острова, где родилось о-о-очень много женщин божественной красоты! И, представляешь, Гавана, ни у одной богини не было настолько прекрасных глаз! — Девочка задумалась, перестав плакать. Лартегуа прошёлся взглядом по телу бывшей жены, по длинным ногам, тонким рукам, и продолжил: — Я не встречал таких же прекрасных ножек и ручек… Таких крутых горячих бёдер, такой стоячей груди…
— Наас! — одёрнула Льяла.
— Давай-давай, детка, иди к папочке. — Наас горячо смотрел на неё. — Сожми в объятьях, чмокни в щетинистую щёчку. Папочка у тебя крутой, большой и сильный! Он знает, что тебе может понравиться, какие нежности и сладости.
После того, как он изобразил неприличный намёк, потыкав языком в щёку изнутри, та возмущённо выдохнула в голос.
— Ладно! — Лартегуа поднялся. — Видимо, вам обеим нужно время, чтобы ко мне привыкнуть.
Он направился в дом.
Оставшись наедине с дочерью, Льяла сказала ей:
— Не бойся ничего. Твой папа тебя очень любит, сто процентов. Он тебя не обидит. Если что-то не понравится, сразу же сообщай мне или Майло, окей?
— Да, — ответила нахмуренная девочка.
— Маме тоже странно, что этот человек приехал. Видимо, у него проблемы. Мы должны вести себя хорошо и тихо, поняла? Чтобы не злить его… Мамочка тебя любит!
Она чмокнула дочь в лоб и, глубоко подышав для расслабления, повела её в дом.
***
Наас вышагивал по гостиной с видом хозяина, но по лицу было видно, что место ему не нравится. Льяла одна сидела на диване и исподлобья следила за нежеланным гостем.
— Насколько ты здесь? — спросила грубо, недружелюбно.
— На один разок в трёх позах, — ответил мужчина и расхохотался. С голосом втянув воздух, привалился к косяку, за большие пальцы повесил руки на ремень и выпятил пах. — Ух, не представляешь, как я зажёгся, когда увидел тебя спустя столько лет! Сколько тебе сейчас? Двадцать восемь?
В Льяле вспыхнула ярость и ненависть. Она осклабилась:
— Ты обрюхатил меня в шecтнaдцaть! Вот и считай! Сколько дочери, знаешь?
— Шecтнaдцaть… Отличный возраст! Не до*бывай меня своей бабской… х*рью. Радуйся, что так рано родила, что не будешь старой мамкой! На острове я всё для тебя делал! Оберегал и воспитывал!
— Д пошёл ты! — воскликнула Льяла и откинулась на спинку дивана.
Она следила за настроением бывшего. На её слова он отреагировал без злости.
— Слушай, я не претендую на статус твоего мужа или возлюбленного. Я понимаю: у тебя другой мужчина, да и у меня другая девчонка. О тебе напоминал и будет напоминать только мой любимый шрам. Я здесь ради дочери, ненадолго. Пришлось улететь с острова, потому что там меня прижали. Чтобы поддерживать огонь революции, мне нужна безопасность. Я осяду очень далеко отсюда, но хотел бы иногда навещать Гавану. Она до сих пор под прицелом, ну, ты понимаешь, война ещё не окончена. Если почуешь опасность — сразу убегайте! Сразу! Сразу! Поняла? — Он глянул в окно. Его глаза пожелтели от лучей рассвета. — Уже скучаю по острову. Там свобода, широта. А тут притворство. Клетка! Но здесь моя дочь. Хотя там… мой народ, моя борьба. Мои покойники, — рассмеялся. Повернулся к девушке. — Дай пару деньков побыть с Гаваной, ведь я весь ради неё! Обещаю, я не доставлю вам хлопот. Когда всё уляжется, она вернётся на родину. Ты тоже можешь.
Глаза заблестели от фантазии, как в будущем всё станет хорошо и правильно.
— Хотелось бы поверить обещаниям, — с издёвкой ответила Льяла.
***
Наас остался один сидеть в гостиной на диване перед выключенным телевизором, вазочками с сухими ветками, журнальным столиком с печеньями в корзинке, пушистым ковром пастельного цвета, скучной мебелью и арочным окном. Он дёргал ногой, метался взглядом по ненавистному интерьеру. В комнату тихо ступила причёсанная и наряженная в платьице Гавана. В руках она держала поднос с дымящейся чашкой, тарелочкой тостов и баночкой джема. Взгляд Нааса замер на ней. Дыхание его участилось и утяжелилось, глаза наполнились слезами. Он подлетел к дочери, забрал из рук поднос, поставил на пол и принялся обнимать любимую худенькую девочку, рыдая ей в плечо, волосы. Через минуту Гавана тоже рыдала. Она не шевелилась, пока незнакомый мужчина сжимал её, мочил слезами и оглушал неразборчивыми словами. На звуки голосов прибежала Льяла и остановилась возле косяка. Наблюдая за странными нежностями отца своей дочери, пыталась примирить в себе противоположные чувства: ужас и сожаление, ненависть и жалость.