— Вы слишком много думаете. — Талегро наклонился над столом. — Прикинь, это тоже доставляет проблемы! Смелость, риск, героизм в своей основе имеют эмоции. Вы ведь за такие качества меня цените, м? Представь, если я успокоюсь? Что тогда будет, а? Ну, подумай, ну?
Талегро ощущал себя хозяином положения, но английский Марио тоже оказался не пальцем делан. Он ответил:
— Тогда ты будешь состоятелен и успешен, как я!
Пока Большой Стю смеялся, Артэ пристально на него смотрел. Так пристально, что телохранители напряглись, дрогнули в полутьме желваками и перемнулись с ноги на ногу.
МакТаллен успокоился, утёр слезу и снова обратился к собеседнику:
— Твой ответ, Артэ?
— Ничто и никто не стоит того, чтобы я изменил свою личность.
— Отличный ответ, сынок!
Стюарт расплылся в хитрой улыбке.
1.11. Юма. Сообщение
У двери дежурили наасвегеры и без досмотра в палату не пропускали ни врача, ни медсестёр. Поэтому они злились и хуже относились к пациентке, которая и без того ощущала себя ошмётком пережаренного куска мяса, который пережевал и выплюнул пёс. Смотреть в окно и считать проходящие минуты было для Юмы единственным развлечением, отвлекающим от боли. Она трогала обожжённое лицо и плакала, чувствовала боль и плакала ещё сильнее. Изуродованную часть тела наощупь определила по границам, как если бы изучала выпуклую карту материка. Вся левая сторона, которой Юма в день покушения лежала на расплавившемся пластике и раскалённом металле, теперь ощущалась ей как чужая, которую при сильном желании можно сбросить. По ошибке доставшиеся ей грудь, плечо, бедро — сморщенные, ребристые и бесчувственные — казалось, можно восстановить, сделать прежними. "Сброшу, как корку, под которой будет новая кожа" — фантазировал агонизирующий разум Юмы.
Очень часто мысли её полностью занимал Наас Лартегуа. Его образ — очень важный, — стоял в голове. Стоял и смотрел взглядом, не выражающим ничего. Юма просто не знала, что скажет жених, когда узнает, что она подпортилась. Невеста-некондиция. Молодая, а уже уродка… Примет ли он её из чувства любви? Вряд ли. Из чувства жалости? "Он же не знает ничего, кроме ярости, жестокости и вожделения!" — злилась Юма, и тогда раны болели меньше.
Мысль остаться на острове, где её дважды пытались убить (не важно, кто) и, скорее всего завершат задуманное, доводила до исступления. Юма вдруг очень захотела жить. "Выжить… Выйти отсюда и бежать, бежать, бежать!" Она боялась каждого открытия двери палаты, но то, что люди Нааса её всё ещё охраняют, вселяло надежду: ему она всё ещё нужна.
О Ленни она тоже вспоминала часто. И снова впадала в немощную ярость. "Он бросил меня в горящей машине, трус! Из-за него я такая! Пусть сдохнет, предатель! Пусть длинные руки Нааса дотянутся до него и… и…" Из глаз катились слёзы. Горе и ненависть — два чувства, на которые она осталась способна. Надежда появлялась очень редко и была похожа на зародыш, обречённый на смерть.
В палату зашёл лечащий врач. Обезьяны у входа могли вывести из себя кого угодно, но в этот раз врач сохранил добродушие. Только после того, как он заговорил с Юмой, она поняла, что это сострадание.
— Анализы показали у вас пятинедельную беременность, ожоговая болезнь спровоцировала выкидыш.
Загорелый черноволосый врач необычной для острова внешности сообщил это с присущей медикам чёткостью и равнодушием. Но после того, как пациентка широко раскрыла глаза, выражение его лица смягчилось.
— А кто отец?! — выпалила Юма и тут же поняла, насколько глупо и унизительно прозвучал вопрос.
Врач проявил деликатность:
— Для выяснения специально делают генетический тест.
Юма зарылась подбородком в серый пододеяльник без одеяла и повернулась так, чтобы молодой врач не видел её уродства.
— Сейчас, получается, я не беременна?
— Н…нет. — Мужчина опустил взгляд, но тут же вернул на девушку.
— Я рожу второй раз ведь? — спросила она с большей заинтересованностью. — Ребёнок будет уродом?
Она мгновенно представила, как Наас берёт на руки сына, закутанного в одеяло, открывает его лицо и видит монстра. После чего впадает в ярость, убивает и ребёнка, и её. Врач представил Лартегуа отцом, как тот держит на руках копию себя, и подумал: "У такого папочки точно будет урод".