— О чём думаешь? — спросил.
— Об острове.
— Пошли нарисуем его мелками на асфальтовой дорожке! — придумал папочка.
***
Гавана рисовала птиц и солнце за горами, а Лартегуа одним цветом малевал точки и зигзаги, пытался нарисовать человечков, но они выходили кривыми. Увлёкшись, стал изображать войну, взрывы, развалины — всё синим цветом. Потом нервно всё это заштриховал с таким рвением, что не только мелок стёр, но и пальцы в кровь. Гавана увидела это и оторопела. Наас перехватил её взгляд.
— Знаешь, что это? — спросил, показывая красно-голубые пальцы.
— Кровь.
— Точно. Кровь бывает твоя и чужая. Боишься крови?
— Наверное, нет…
— Как ты себя почувствуешь, если у твоей мамы пойдёт кровь?
— Плохо почувствую. Мне станет её жалко.
— Вот у меня кровь, тебе меня жалко?
С грозным видом Наас наклонился к ней. Гавана помотала головой. Тогда он усмехнулся.
— Не жалей, если у кого-то кровь! Это полезно.
— А как же мама?
Лартегуа заиграл желваками. Глаза остекленели. Он принялся растирать в пальцах мел и кровь.
— Представь, что мама твой враг. Она вдруг стала хотеть тебя убить. Будешь её тогда жалеть?
Девочка закусила губы и снова взялась за рукава кофты. Глаза её тоже остекленели, как у папы.
— Ну? — Мужчина издал громкий звук. — Мама хочет тебе зла. Что ты тогда сделаешь?
— В моём детстве было много крови.
— Ты что, помнишь?!
— Люди лежали на красном мокром песке. Мама сказала, что это всё не по-настоящему. Если мама станет злой, это тоже будет не по-настоящему ведь. — Она повернулась к отцу. — А можно жить без крови?
— Можно жить без души, — усмехнулся Лартегуа.
— Что такое душа? — заинтересовано спросила девочка.
— То, что объединяет тебя и меня. Тебя и маму. У кого не наша душа — тот не наш.
— Майло не наш?
— Майло — это хахаль мамки?
— Кто мамки? — переспросила Гавана.
Наас со злым лицом дёрнул качели за цепочки и оборвал. Потом схватился руками за перекладины и сломал, высвободив свою задницу. Девочка отшагнула. У Нааса снова сработало чутьё.
— Не пугайся. Всё хорошо, я просто обиделся на качели. Теперь есть повод перестроить площадку.
Он встал в полный рост, широко развёл руки, потянулся, зевнул и пошатнулся.
— Пойдём помоемся в ванне вместе? — предложил дочке.
— Я не грязная! — запротестовала та, будто мыться — это то же, что идти к врачу.
— Точно не грязная? Прям ни грязюльки? — Лартегуа потянулся и тронул её за ухо. — Даже тут? — Коснулся плеча. — А тут?
Гавана захохотала, но, кривясь, стала отступать. Папочка стал наступать.
— А тут? А тут? А вот тут?
Он загрёб ладонью песок и посыпал им кучерявые, как у мамы, волосы дочери.
— Бл*ть! — выпалила Гавана.
Наас округлил глаза и открыл рот. Гавана скривила личико и сжала кулачки.
— Это всё ты, придурок! — процедила так злодейски и так по-взрослому, что Лартегуа опешил. — Какого бл*ть ты сделал это?! Ты виноват! Ты меня испачкал!
Она завизжала и замахала кулачками, затопала ногами. Из дома выбежала Льяла, подбежала к Наасу и толкнула его в грудь.
— Что ты сделал?! — крикнула и подхватила истерящую дочь на руки.
— Ничего! Она просто увидела паука! Гавана! Хватит орать! Это просто паук!
Он тайком подмигнул ей, и она замолчала. Все втроём они поспешили домой, по пути Наас сказал:
— Она испачкала волосы. Хочу помыть её.
Льяла опустила девочку на ноги, тяжело сглотнула и спросила как можно мягче:
— Разрешишь папе помыть тебе волосы?
— Чё ещё за вопросы?! — возмутился мужчина.
Гавана ответила ехидно:
— Он их испачкал! Он пусть и моет!
***
Льяла отправила дочь набирать ванну, прикрыла за ней дверь и ровным тоном, за которым скрывала страх, обратилась к бывшему мужу: