Он по-детски улыбнулся, а Гавана подняла на него коричневые глаза, как у мамы, и поморщила носик, как у мамы:
— Вообще-то противно! Плохие слова — это фу.
— Да ну тебя! Подрастёшь — оценишь. Давай мыться!
— Отвернись!
Папочка отвернулся. Послышался шелест платья, плеск воды. Наас обернулся. Гавана сидела по грудь в воде, кончики волос плавали на поверхности.
— Ты… такая хрупкая, моя девочка. — Он задумчиво взял губку, смочил, налил сверху геля для душа, пожамкал, чтобы создать пену. Взял руку Гаваны, провёл по ней губкой. — Такие тоненькие. Плечики как у птички… Я когда смотрю на тебя… мне на грудь что-то давит. Ты колдунья? Это ты наколдовываешь?
— Неа!
— Закидывай ногу, — сказал, раскрыв ладонь. Лодыжка десятилетней Гаваны заняла только половину ладони. Он обхватил её пальцами и тоже потёр губкой. — Боже… Какая же ты… уязвимая. Моя дочь… Вот такая ты.
С неподвижным взглядом Лартегуа водил по тёмной коже в пене, чувствовал тепло и запахи, которые раньше не чувствовал. В ароматной влажной комнате с дочерью ему стало так уютно, совсем как на острове в лучшие времена без войны.
— У тебя такие шершавые руки! — возмутилась Гавана.
— А? Руки? Плохие?
— Ну так.
— Это от тяжёлой судьбы. От опасной жизни.
Девочка возила по воде игрушечным осьминогом, а сама поглядывала на влажные большие руки незнакомого отца.
— Зачем тебе столько татуировок? Ты хочешь стать чёрным?
— Пха! Не-е-е-ет! Это защита! И память. Это — я! — Лартегуа отбросил губку, быстро стянул с себя майку и стал указывать на татуировки. — Вот эта в честь окончания… м-м-м… нескольких классов школы. Эта в честь вступления в молодёжную армию президента. Я тогда был очень горд! Быть защитником самого главного человека на острове! Эта в честь одного из прекраснейших рассветов в моей жизни. — Задумчиво остановил палец на тату в виде восходящего солнца, к которому тянулись две руки, вырывающиеся из-под груды камней. — Тогда я умер и возродился. Этими вот узорами я скрываю шрам от удара ножом в почку, эти скрывают следы от раскалённого кастета. Тут у меня имена соратников. Ребята давно уже играют в бинго с богом, но я их вспоминаю, когда смотрюсь в зеркало. — Он блуждал по себе взглядом, выискивая интересные и важные моменты жизни. Оттопырив пояс штанов, сказал: — Там внизу тоже полно всего, что тебе рано об этом знать. Ты ведь ещё не в курсе, как размножаются люди?
Гавана иронично поморщилась и фыркнула.
— Нас в школе уже просвещали!
— Ух ты, — Лартегуа восхищённо повёл лицом. — Меня вот никто не учил. Узнавал методом тыка!
Расхохотался на всю маленькую ванную.
— А сзади покажешь тату? — спросила Гавана.
— Покажу. Но сначала дай руку и закрой глаза. — Девочка выполнила. Он пальцами раскрыл её мокрую ладошку и приложил к своей левой груди. — Открывай.
Когда дочь открыла глаза и убрала ладонь, то увидела под ней своё имя в мелких цветочках.
— Анатомию тоже знаешь? — спросил Наас с мягкой улыбкой, о которой даже не подозревал.
— Не-е-е-ет…
— Тут моё сердце, — Наас приложил уже свою ладонь, — в моём сердце ты. Ты и есть моё сердце. Запомни. Даже если меня разорвёт на мелкие кусочки, ты всё равно останешься в моей плоти. Ты — часть меня. А я — часть тебя. У нас одна душа, поняла?
— Угу…
— Запомни ещё кое-что. — Он наклонился ближе, напряг руку и показал мускулы. — Таким должен быть настоящий мужчина. Сильным! Крепким! Уверенно стоять на ногах и уметь бороться за убеждения, за близких, за тебя. Я не смогу быть рядом, когда ты начнёшь интересоваться мальчиками, поэтому говорю сейчас. Запомни. Твой мужчина должен быть сильным и истинным!
— Окей.
— Теперь помою твою умную большую голову.
***
Пока отец нежно мыл дочери голову, она играла с водяными игрушками и напевала: "Гавана у-на-на, половина моего сердца в Гаване".
— Пап, почему ты не можешь остаться с нами? — спросила она вдруг.