Преподаватель физкультуры, уже слегка уставший, махнул рукой.
— Идите, разведайте. Мы тут подождём, отдохнём.
Моё сердце забилось чаще. Это был наш шанс. План Богдана сработал безупречно.
Мы вдвоём углубились в лес, и уже через несколько минут звуки голосов студентов полностью стихли, поглощённые стеной деревьев. Он шёл быстро и уверенно, и я неотступно следовала за ним, как заговорщица, чувствуя, как нарастает возбуждение — кожа горела, трусики намокли от предвкушения. Наконец, мы вышли на другую поляну, совершенно иную. Она была меньше, уютнее, окружённая скальными выступами, поросшими папоротником. А в центре бил маленький, но шумный водопад, впадающий в кристально чистое озеро.
— Ну? — он обернулся ко мне, и в его глазах плясали озорные искорки. — Как тебе мой «сюрприз»?
— Это... нечестно. Это я должна открывать для тебя мир, — прошептала я, но широкая улыбка выдавала меня полностью, а тело тянулось к нему.
— Всё честно, — он подошёл ко мне, и теперь его голос приобрёл те низкие, бархатные нотки, которые сводили меня с ума, посылая дрожь по позвоночнику. — Я обещал тебе редкую птицу?
Он взял меня за руку и подвёл к скале. Сверху, в расщелине, виднелось большое, аккуратное гнездо из веток.
— Скопа, — тихо сказал он. — Та самая. Папа показывал мне это место года два назад. Я проверил в интернете — пара возвращается сюда каждый год.
Я посмотрела на гнездо, и у меня перехватило дыхание. Не только от редкой находки, а от того, что он сделал. Он запомнил, потратил время, продумал всё до мелочей, чтобы подарить мне этот момент. Это был не жест влюблённого парня. Это был поступок мужчины, который слушает, понимает и ценит — и от этой мысли внутри разлился сладкий жар.
— Богдан... — мой голос дрогнул, руки потянулись к нему.
— Тихо, — он приложил палец к моим губам, его касание было горячим, обещающим. — Смотри.
Из гнезда показалась крупная голова с пронзительными жёлтыми глазами. Птица скопа, величественная и невозмутимая, посмотрела на нас свысока, затем расправила мощные крылья и, срываясь со скалы, плавно пошла на снижение к озеру.
Мы стояли, заворожённые, наблюдая, как редкое пернатое описывает круги над водой. В этот момент все границы — преподавательница и студент, взрослая и молодой — окончательно растворились в чистом воздухе заповедника. Мы были просто мужчина и женщина, затерявшиеся в первозданном мире, созданном только для нас двоих.
Богдан обнял меня сзади, прижав к своей груди — твёрдой, горячей, — и губы его коснулись моего виска, спускаясь ниже, к шее, где кожа вспыхнула от поцелуя.
— Видишь? Я привёл тебя к самой редкой птице. А теперь, — его руки скользнули на мои бёдра, прижимая к себе так, что я почувствовала его твёрдость сквозь джинсы, трущуюся о меня, — твоя очередь выполнить обещание. Здесь, сейчас, или в палатке ночью — но ты будешь моей.
И я поняла, что не хочу ничего больше на свете, кроме него — его взглядов, рук, губ на моём теле.
Глава 8. Под звёздным небом
Лагерь затихал, погружаясь в глубокий, дремучий мрак. Один за другим гасли фонарики в палатках, стихали последние приглушённые голоса и смех студентов и преподавателей. Усталые за день участники практики отходили ко сну, и ночной лес наконец вступал в свои полные права. Его звуки стали громче и отчётливее: треск сучка где-то в чаще, таинственный шепот листвы, далёкий крик ночной птицы, стрёкот сверчков — всё это вибрировало в воздухе, усиливая наше ожидание.
Костёр, некогда яркий и шумный, догорал. Теперь это была груда раскалённых углей, извивавшихся алым узором и отбрасывавших дрожащие багровые тени на наши лица. Мы сидели на бревне, плечом к плечу, укрытые одним пледом, и молчали. Но это молчание было полным, глубоким, как сам лес вокруг — насыщенным, звенящим ожиданием, от которого моя кожа горела, а по венам растекался жар.
Я смотрела на угли, чувствуя тепло костра на своей коже и гораздо большее тепло — от его бедра, прижатого к моему, его мускулов, напряжённых под тканью. Все маски были сброшены. Здесь не было Лилии Викторовны. Здесь была просто Лиля. Женщина, жаждущая его.
— Я всегда боялась темноты, — тихо произнесла я, сама удивляясь своей откровенности. Голос мой звучал непривычно хрупко в ночной тишине, с лёгкой дрожью желания. — Не той, что в комнате, а вот такой... лесной, бесконечной. Она кажется такой древней. И ты в ней — просто пылинка. Но рядом с тобой... всё иначе.