— А вот эту тему закрыли! Нехер опошлять!
— Айгу! Святой праведник! Мне открыть твою телефонную книгу на сотовом? Удали, пока она не заглянула, — Ки Бом хохотнул и мы выпили.
— Оно всё на хангыле.
— Ага, а рядом кнопка для плохо видящих, с головным транслитом, оболтус.
Я достал телефон, и открыл телефонную книгу. Листал наверное минуты две, пока не понял, что не знаю и половины имён в ней. Даже больше. Тогда зачем мне всё эти люди в ней? Поэтому я оставил лишь десять номеров. Оставил номера людей, которые были моими.
Я даже не заметил как прошло время. Думал, буду ждать вечность, пока увижу, как она идёт по алее департамента, а я иду следом. Она даже не видит меня. Потому что я с противоположной стороны. Шагаю как дурак, и смотрю на то, как Лика переходит дорогу, как накидывает капюшон от моросящего дождя. Уверенной походкой и увидев мою тачку издалека, идёт именно к ней. Но потом застывает, и плавно поворачивается, смотря прямо в мои глаза.
— Я же оперативник, Хан Бин! — продолжает ждать от меня реакции, а потом начинает мягко улыбаться.
— Ты выглядишь охеренно уставшей. И это меня не просто бесит, я в шоке от того, как меня это злит! Брось это дерьмо!
Мы стоим посреди тротуара у парковой зоны. Не знаю на хера я начал этот разговор, но мне реально было неприятно смотреть на то, как она уходила в себя.
Лика ничего не ответила. Пошла к машине, а я следом за ней. Поднял ей дверцы, и с облегчением понял, что она опять со мной, но и не здесь одновременно. Нет, с таким раскладом я мириться не намерен. Это помешательство и трудоголизм. Мы тоже трудоголики, за исключением конечно таких богатых сынков, как я. Но для Лики это значит, слишком многое. И я хочу это понять! Мне эта срань словно жизненно необходима — знать о ней всё! О чем она думает в эту секунду? Почему хмурится и перебирает пальцами правой руки, то сжимая, то разжимая её? Понимать почему она выбрала этот путь — каждый день смотреть на человеческое дерьмо?
— Что не так? — сел за руль и включил печку на полную мощность, потому что её уже начало трясти.
— Я пыталась всю жизнь быть сильной, Хан! Пыталась быть циничной и холодной к чужой боли и несчастью. Не пропускать это через себя, но именно оно помогало мне не чувствовать собственной!
Лика продолжала мять ремень плаща в руке, а я заметил, как на её ладонь упала слеза, и это была не дождевая вода из её капюшона. Меня пробрал озноб. Я в принципе не переносил бабских слез, но когда видел именно её слёзы… Это было по другому. Они имели настолько важное значение, что я мог думать только о том, чтобы этот поток сраной влаги из моих зеркал, заканчивался улыбкой на её лице.
— Я видела почти каждый день такое, о чем никогда не покажут ни в кино, ни в глупых сериалах. Ни один писатель или идиот, решивший, что знает два слова, не сможет описать подобное. От этого стынет кровь в жилах и это не сравнение или красивая метафора. Мой первый выезд на место преступления произошел пять лет назад. Это была обычная квартира, не такая как ваши. Старая и почти развалившаяся хрущевка, в которой муж зверски зарезал свою жену, и это видели маленькие дети. Я нашла малышей. Они забились под стол на кухне, и дрожали так, словно у них была лихорадка. И они не плакали, не бились в истерике, как это принято показывать на экранах. В глазах маленького пятилетней девочки и шестилетнего мальчика застыл ужас! Животный страх, который обратил их взгляд в стеклянный. Сухое стекло, которое смотрело на меня и не видело вообще ничего. Это не сыграет ни один ребенок в кино. И вот тогда я поклялась, что любая тварь, которая будет убивать женщин, просто ради потехи или собственной несостоятельности, получит сполна.
Я прилип к сидению и даже не двигался. Она это рассказывала так, словно мы находились рядом с этими малышами. Хотя я не знал что такое "хрущевка", Лика заставала встать мои волосы на голове дыбом. Потому что я всё отчётливо увидел.
— Но сегодня… После того, что мы узнали. Вернее после всех экспертиз из того дома, после пресс-конференции и разговора с наставником, я впервые за все пять лет, пожалела тварь, которая отобрала столько жизней. Впервые мне хотелось плакать из-за боли чудовища, которое хладнокровно убивало, превратив это в игру. Потому что то, что скорее всего сотворили с ним было зверством, хуже средневековых пыток. И сделали это его собственные родители. Которых тоже отравили. Это всё как цепь, Хан. Это всё как чертова цепь, и каждый такой эризод, как звено этой цепи. Всё связано между собой. Один учит, как убивать, описывая насилие и внушает его романтизм, второй подхватывает и несёт это в мир, третий становиться жертвой второго, и начинает убивать, калечить, топтать и получать от этого удовольствие. Насилие не остановить! Невозможно остановить проклятие самого Дьявола и его слуг, которые одели белые одежды и ходят среди нас, отравляя и порождая лишь гниль и болото, в котором утонет всё!