Так всегда происходит, если повышают голос. Я даже то, что знала, могу забыть. А сейчас и вовсе не могу сложить два и два. Сказочная идиотка!
Слезы ручьем льются по щекам, меня начинает мутить от всей ситуации.
—Я поехала с ним, потому что он привез мои документы, и никакой другой причины тут нет.
—ВАЛЯ, УСЛЫШЬ СЕБЯ, ТЫ ПОЕХАЛА С БЫВШИМ В РЕСТОРАН ИЗ-ЗА ДОКУМЕНТОВ? ДА В РОТ МНЕ НОГИ! ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ, ВАЛЯ? МОЖЕТ МНЕ ТОЖЕ МОЖНО ПОЙТИ В КАФЕ С ДЕВУШКОЙ, С КОТОРОЙ Я СПАЛ ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ, И ТОЖЕ ОБСУДИТЬ КАКИЕ-ТО ВЕЩИ, МОЖЕТ ЕЩЕ ЗА РУЧКУ ПОДЕРЖАТЬСЯ? МОЖЕТ ОНА МНЕ ТОЖЕ КАКИЕ-ТО ВАЖНЫЕ ВЕЩИ ПЕРЕДАТЬ ХОЧЕТ? КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, ЛЮБИМАЯ МОЯ? — Юра резко тормозит на обочине и бьет кулаками по рулю, пока я с каждым ударом вздрагиваю, чувствуя полное опустошение внутри.
Дрожащими руками стираю дорожки слез и перевожу туманный взгляд на Шолохова. Он на меня не смотрит, дышит тяжело.
Почему так плохо? И так страшно? Комок в горле мешает не просто протолкнуть слюну, а сделать даже короткий вдох.
Меня трясет, и кажется, что я близка к потере сознания.
—Я не хотела ничего плохого. Хотела забрать свои вещи, нормально поговорить о том, что все кончено, и что мы больше не будем коммуницировать. На этом все. Я не знала, что последует за этим. И не думала, что вообще что-то может последовать. И мне жаль, что так все получилось. Пожалуйста, не злись на меня. Я…я очень тебя люблю, Юра.
Едва касаюсь ладонью плеча, как он отмахивается от меня. Резко поднимает голову и переводит на меня рассвирепевший взгляд.
—Ты в адеквате, Валь? Ты на полном серьезе вешаешь мне это на шею? Типа чтобы я впитывал, как лох патлатый? — прищуривается и сжимает пальцами переносицу. Удар под дых. От него. Мне.
—Я не хочу ни с кем расставаться врагами, Юра. И он не причинил бы мне вред. А на последний разговор мы все так или иначе заслуживаем. Как считаешь? Я не год за ручку продержалась с ним, понимаешь? У меня есть прошлое, которое такое, какое оно есть. Если я сейчас согласилась на этот разговор, чтобы забрать свои вещи, то в этом нет ничего плохого. Я не изменила тебе, не сделала ничего плохого и неуважительного по отношению к тебе. Я просто поговорила с бывшим, который приехал сюда из столицы с четким заявлением, что я оставила у него важные документы. Мне надо было выбить из него их? Или что?
—Ты моя женщина. И все свои вопросы с бывшим решать сама не должна! Ты не понимаешь, что я не могу доверять ему и его адекватности. Что мне надо думать? А если бы он себе позволил чего? Ты понимаешь, что мужик-обиженка — это пиздец проблемка. И я не хочу этих проблемок! Я о тебе думаю, Валя, я блять все время только о тебе и думаю, и меня это выносит к чертовой матери. Как бы сделать все лучше для тебя, как бы сделать так, чтобы ты не нервничала, забеременела, и чтобы я смог всех обеспечить. Вот о чем я думаю. А тем временем моя любимая сидит в компании бывшего в ресторане, а он протягивает ей кольцо. Кто из нас феноменальный долбаеб? Сдается мне, что это я тот самый олень, добрый день! — цедит рыком, перехватывая меня за подбородок.
—Я понимаю, прости. Просто думала, что я могу сама все решить.
—Сама. Сама. Сама. Ты не одна, понимаешь? Сама будешь решать, какой цвет мазюкалок на ногтях делать, а не вот это вот все. Я не хочу, чтобы моя женщина виделась с бывшим и чтобы тот думал, что ты даешь ему таким образом зеленый свет! Все логично в мире мужчин. Согласилась на свидание — дала. Понимаешь?
Он произносит это касаясь губами моего лица. Губ. Подбородка. Шепчет и целует. Соленые поцелуи с привкусом обиды.
Взрывается. И он, и я.
Оба. Ослепительно больно, когда Шолохов отстраняется и прищуривается, отпуская мое лицо.
—Твой батя отпустил меня на час, и то после того, как узнал, какого хуя я намылился в увал и кому буду причиндалы отрывать. Так что да, у него совещание, но он хотел бежать впереди всех и вся ради тебя. Чистить рожу твоему несостоявшемуся мужику. А тут вызвался я. Так что пошел я нахер учиться дальше, пока меня не исключили. Тебя отвезу домой. И чтобы не вздумала даже звонить Леопольду и спрашивать, как его больное самочувствие. Узнаю — отправлю его в травму надолго, — лицо искрит от злости, желваки искажают правильные черты лица. Нет и намека на юмор.
Мы больше не шутим.
—Папа знает?
—Я не говорил, но он не тупой же, сложит два и два. Наверное. Может нет. Похер. Уж извини,— хмыкает неоднозначно. —Я как раз к нему шел по приглашению, когда увидел тебя, так что официально увольнулся нахер. Теперь у меня разбитые в кровь руки и на построении Сырник вставит мне охуетительный пистон, потом поднимет вопрос об исключении, и жизнь наладится! — хлопает в ладони и укоризненно смотрит на меня с широченной улыбкой на лице.