—По требованиям — это да, но я прямо потрясен, как тебя такую красивую в логового этих молодняков бросать. С другой стороны, ты под присмотром будешь. И если что, сразу ко мне, будем воспитывать соплежуев ногами.
—Пап, ну чего ты волнуешься? Я еще покажу им, где раки зимуют, если они попробуют что-то эдакое.
Улыбаюсь и выхожу в подъезд одновременно с Юрой, чей взгляд на мне не просто спотыкается, он разлетается в щепки, а вся фигура замирает.
—Шолохов, какого черта ты еще дома? Построение через пятнадцать минут! — рычит отец за спиной, и голос теперь кипит от злости.
—Виноват, товарищ полковник! К построению прибуду вовремя.
—Я проверю!
—Так точно, — взгляд сильно шебушной, хоть в голосе сквозит серьезность.
Мы спускаемся все вместе, но впереди отец, а сзади меня Юра. В очередном пролете пальцы Шолохова проезжаются по моим ягодицам, заставляя сердце биться чаще. Кусая губы, я метаю в него испепеляющий взгляд, встречая мальчишескую улыбку.
Отец везет меня на работу, а Юра едет отдельно в своей Тундре, на одной из трасс обгоняя нас. На что папа хрипло шепчет:
—Хороший паренек, но не нравится мне, что гоняет. Хотя я сам такой был.
—А как Юра вообще учится?
—Лучший в взводе, он еще и заместитель командира взвода у нас. Что-то типа старосты в группе в универе, — тут же поясняет. — Не нарадуюсь. Но ты ему не говори, загордится, да и вообще построже с ним будь, — улыбается, и я улыбаюсь, потому что похвалу слушать приятно, как будто это я имею отношение ко всем достижениям Юры.
Хотя…
Он же из-за меня сюда попал.
ГЛАВА 30
ВАЛЯ
Возле академии море мужчин в форме, и я понимаю, что сейчас все внимание будет настроено только на меня. От волнения потеют ладошки, а папа моментально включается в рабочий процесс. Мало того, что у него даже лицо меняется, так еще и взглял становится чисто полковничьим.
—Дочь, дальше ты у меня Валентина Львовна, а я у тебя Лев Романович. Сама понимаешь, я тебя, грубо говоря, сюда засунул, и об этом будут трындеть из каждого утюга. Военные те еще пиздуны-перекатигорошки, — забывает папа о том, что он в обществе дамы, а потом внезапно сжимает руку в кулак и переводит на меня серьезный взгляд.—Всерьез не воспринимай. За мат прости.
—”Простите, Валентина Львовна”, пап, — озорно исправляю его и подмигиваю, потому что подловить отца — дело вообще сложное, но, как показывает практика, не невозможное!
—Так точно, товарищ полковник, — поправляет меня грозным голосом, и в глазах уже сама серьезность. Моя улыбка его не топит, но немного…отвлекает от этого грозного баса.
—Так точно, товарищ Рахманинов. Виновата, сэр, господин, повелитель, — смеюсь в открытую, и папа уже тоже не сдерживается. Я блуждаю взглядом по толпе и, кажется, нахожу знакомую фигуру. Да нет, глупости. Отсюда не видно.
—Так все. Покажи им, где зимуют раки. И пусть кусают локти от того, какую дочь я вырастил. Порви на лоскуты. Сейчас построение, дальше знакомство с группой. Ты будешь еще и куратором по воспитательной части, за это накидывают часы, так что я тебя вписал. После пар зайди в учебную часть на третьем этаже, я тебя представлю коллективу.
В смысле? Какой еще куратор? Зачем? Я понятия не имею, чего с ними делать!
—Пап?
—Лев Романович, — нетерпеливо посматривает на собирающуюся на плацу толпу. —Тебе нужна полная ставка, чтобы получать нормальную зарплату, мне надо закрыть английским языком все недостающие группы. Наш военный переводчик спетлял в столицу. Махнулись неглядя, — недовольно буркает.
Он вообще не любит что-то долго размусоливать, но я тоже пошла во многом в мать и буду долбить до последнего, клевать в темечке, о чем он тоже в курсе и сдается под моим натиском влегкую.
Ладно, понятно. Надо так надо, даже если не хочу…
На улице меня ожидаемо не рассматривает только слепой. Естественно! Я забыла спросить, одна ли я тут преподавательница, или есть еще девушки в коллективе. Собственно, разницы никакой, кроме того, что стучать каблуками выходит громко пока что только у меня!
***
Я иду за отцом едва дыша, ощущая на себя десятки внимательных взглядов. Моей уверенности обычно не занимать, а сейчас куда она девается? Кусаю внутреннюю часть губы и смотрю сквозь толпу.
Народ передо мной расступается, потрясенно оглядывая с ног до головы. Ладно, по струнке они расступается вовсе не передо мной, а перед отцом, тут же выравниваясь.