Пауза.
— Мать умерла. Отец изменился. Втянул в дела. Драка. Условный срок. Кирилл рядом. Компания. Гаражи. Пиво. Сигареты. Это была моя жизнь.
Смотрю на неё.
— А потом появилась ты.
Алина молчит.
— И всё изменилось, — продолжаю я. — Я начал думать. О том, кем я хочу быть. Не кем меня сделали. А кем я хочу.
Пауза.
— И понял, что не хочу быть таким. Как отец. Как те, с кем он работает. Не хочу передавать пакеты с деньгами. Стоять на стрёме. Бить людей.
Смотрю в её глаза.
— Я хочу быть нормальным. Как ты.
Алина качает головой.
— Я не нормальная, Максим.
— Нормальнее меня.
— Нет. Просто другая.
Молчание.
Алина обнимает меня.
Без предупреждения. Просто кладёт руки на мои плечи. Прижимается.
Я замираю. Не привык к этому.
К объятиям без причины. К теплу без требования.
Потом обнимаю её в ответ. Крепко. Отчаянно.
Сидим так долго.
Она не говорит ничего. Не утешает. Не говорит, что всё будет хорошо.
Просто держит.
И это больше, чем любые слова.
Я чувствую, как что-то внутри ломается. Стена. Которую строил годами.
После смерти матери. После того, как отец изменился. После Кирилла. После всего.
Стена, которая защищала от боли.
Ломается.
И больно. Но по-другому.
Не как раньше. Не холодно и пусто.
А тепло. И живо.
Я прижимаю её ближе. Утыкаюсь лицом в её плечо.
— Спасибо, — шепчу я.
— За что? — спрашивает она тихо.
— За то, что слушала. За то, что не ушла. За то, что осталась.
Алина целует меня в макушку. Коротко. Нежно.
— Я никуда не ухожу, — говорит она.
Мы сидим ещё долго. Обнявшись. Молча.
Потом Алина отстраняется. Смотрит на меня.
— Мне пора.
Киваю. Встаю.
Провожаю её до двери. По коридору. Мимо старой мебели. Мимо выцветших обоев.
У двери останавливаемся.
— Спасибо, — говорю я снова.
Алина улыбается. Чуть-чуть.
— За что?
— За то, что осталась. После того, что я рассказал.
Она подходит ближе. Кладёт руку на мою щёку.
— Максим, — говорит она тихо. — Ты рассказал мне свою историю. Не секрет. Не что-то постыдное. Просто историю.
Пауза.
— И я благодарна, что ты мне доверился.
Целует меня. Коротко. Нежно.
Потом открывает дверь. Уходит.
Я стою в дверях. Смотрю, как она спускается по лестнице.
Не оборачивается.
Дверь подъезда закрывается.
Я закрываю дверь квартиры. Прислоняюсь к ней спиной.
Стою так долго.
Закрываю глаза.
Рассказал всё. Мать. Отец. Дела. Кирилла. Драку. Условный срок.
Всё, что делало меня таким.
Боялся, что уйдёт. Что посмотрит на меня по-другому.
Но она обняла.
Долго. Крепко.
Без слов.
Поняла. Приняла. Осталась.
"Спасибо за то, что осталась".
Впервые кто-то знает правду. Всю. Без прикрас.
Ты забыл, кто здесь главный?
Ты забыл, кто здесь главный?
Слышу, как отец входит. Поздно. Ночь. Тяжёлые шаги по коридору — знакомый звук, от которого напрягается всё тело.
Лежу на кровати. Не сплю. Смотрю в потолок. После Алины — после того, как рассказал ей всё, после того, как она осталась — впервые за долгое время заснул спокойно. Думал, что смогу начать заново.
Дверь квартиры захлопывается. Ключи падают на пол. Отец ругается вполголоса.
Пьяный.
Напрягаюсь ещё сильнее. Знаю, что будет.
Шаги приближаются к моей комнате. Останавливаются у двери. Пауза. Потом дверь открывается — резко, без стука.
Свет включается. Бьёт по глазам.
Прикрываю лицо рукой. Вижу силуэт в дверях. Отец. Высокий, тяжёлый. Пахнет алкоголем — резко, противно.
— Вставай, — говорит он. Голос жёсткий. — Дело есть.
Сажусь на кровати. Опускаю ноги на пол.
— Какое?
Отец заходит в комнату. Останавливается у стены. Руки в карманах куртки.
— Поедешь со мной. Надо встретиться с людьми.
Сердце пропускает удар.
Встретиться с людьми. Передать что-то. Деньги, наверное. Как раньше.
Как всегда.
Смотрю на него. На лицо — холодное, пьяное, злое.
— Нет.
Слово вылетает само. Твёрдо. Без сомнений.
Отец хмурится.
— Как — нет?
— Я не поеду.
Тишина. Тяжёлая. Отец смотрит на меня — непонимание в глазах сменяется злостью.
— Повтори.
Встаю с кровати. Выпрямляюсь. Смотрю ему в глаза.
— Я не поеду. Больше не буду этим заниматься.
Впервые говорю это вслух. Отказываюсь.
Отец делает шаг вперёд. Голос становится жёстче.
— Ты забыл, кто здесь главный?
— Не забыл.
— Тогда в чём проблема?
— Проблема в том, что я больше не буду пешкой.