Я постукиваю карандашом по тетради, пытаясь вспомнить ответ. Он наблюдает за мной, сидя скрестив ноги и прислонившись спиной к дивану. Его пах находится в зоне прямой видимости.
Нет ни единого шанса сосредоточиться, когда он практически щеголяет передо мной своим пенисом. О чем, черт побери, он думает?
Фыркаю и плотно зажмуриваю глаза.
— Э-э… древнегреческие драматурги… ах…
— Ну же, Тейлор, ты знаешь это.
— Знаю, но… — ты отвлекаешь меня своим предположительно красивым мужским половым органом, — мой мозг выдохся. Мы занимаемся уже два часа.
Открываю глаза. Он смотрит на меня, и знакомое тепло исходит от него.
— Когда мы закончим с древними греками, сделаем перерыв. Хорошо?
На его губах небольшой блеск влаги. Я не могу отвести взгляд.
— Во время перерыва, ты позволишь мне поцеловать тебя?
Он в нерешительности медлит и пытается не улыбнуться.
— Может быть.
— Пощупать тебя?
— Возможно.
— Посмотреть на твой пенис?
Его глаза выкатываются из орбит, и он давится собственной слюной.
— Какого черта, Кэсси?!
Ладно. Соблазнение не удалось. Переходим к плану Б.
— Пожалуйста? — Я упоминала, что план Б – это неприкрытое попрошайничество?
Он смеется и запускает руку в свои волосы.
— Скажу тебе одно, Тейлор: я никогда не знаю, что в следующую секунду может вылететь из твоего рта.
Меня так и подмывает отпустить шутку насчет того, что я хотела бы взять в свой рот, но решаю, что уже и так достаточно его спугнула.
— Ладно, тогда может сыграем? — Я сажусь, упираясь коленями в пол. Он недоуменно смотрит на меня. — За каждый правильный ответ о древних, я снимаю с тебя один предмет одежды.
Он снова смеется, но в этот раз смех звучит с легкой толикой истерии.
— А если ты ответишь на вопросы неправильно?
— Тогда ты снимешь с меня одежду.
Он косится на меня и опускает взгляд на пол.
— Я думал, мы договорились не спешить.
— Договорились, и не спешим, — говорю я, беря его за руку. — Холт, единственное, что движется медленнее нас двоих – это ледник в Новой Зеландии, и откровенно говоря, он догоняет. — Я смотрю на его пальцы и глажу их. — Я просто… хочу коснуться тебя. Что в этом плохого?
Он сжимает мои пальцы в своей руке.
— Ты ведь понимаешь, что обычно это парень давит на девушку, чтобы заставить ее раздеться? В смысле, ты сейчас посягаешь на мои мужские обязанности.
Мое сердцебиение учащается, когда я замечаю, как сильно расширились его зрачки.
— Тогда надави на меня.
Он смотрит на меня с выражением неверия.
— Ничто из этого не пугает тебя, да? — тихо спрашивает он.
Я с трудом сдерживаю смех.
— Конечно, пугает. Это вселяет в меня ужас. Ты вселяешь в меня ужас. Но не настолько, чтобы я подумала, что ты не стоишь того.
Его взгляд прожигает.
— Ты думаешь, я стою того?
Я киваю.
— У меня нет сомнений.
Он сглатывает.
— Это самое сексуальное, что мне приходилось слышать.
В следующую же секунду, я оказываюсь на своей спине. Он настойчиво целует меня, придавливая всем своим весом, и я раздвигаю для него ноги. Стоит нам соприкоснуться, как он зарывается руками в мои волосы и издает мой любимый гортанный звук.
— Если мы завтра завалим этот тест, — говорит он, задыхаясь между поцелуями в шею, — виновата будешь ты. Ты же знаешь это?
Я с жадностью целую его в ответ, потом отстраняю от себя, чтобы перевернуть его на спину. Сажусь на его бедра и хватаюсь за воротник рубашки.
— Да брось. Мы можем делать и то, и другое. Хм... шесть самых известных древнегреческих драматургов. — Я расстегиваю пуговицу на его рубашке. — Феспид.
— Эсхил. — Вторая пуговица.
Отодвигаю ткань в сторону, чтобы поцеловать его в грудь. Он хватает меня за бедра и сжимая их толкается в меня своей промежностью.
— Продолжай, — шепчет он, и мне непонятно, говорит ли он о моих губах или же о греках.
— Номер три это… Софокл. — Расстегиваю еще одну пуговицу и продолжаю целовать; его кожа безумно теплая и мягкая под моими губами. — Четыре это… хмм… Еврипид. — Расстегиваю последнюю пуговицу и распахиваю рубашку, потом спускаюсь поцелуями ниже к его животу. Он отпускает мои бедра и впивается пальцами в ковер. — И пять это… — Мышцы его живота напрягаются, когда я целую их. — Э-э… пять это… — Провожу языком по его прессу.
— Боже… Кэсси.
— Не-а. Не «Боже» и не «Кэсси». Кажется, начинается на «А».
Поцелуями я поднимаюсь обратно к его соскам. Понятия не имею, так же ли чувствительны мужские соски, как женские, но все же целую их. Он выгибает спину и чертыхается так громко, что соседи наверняка слышат его.