Он встал прямо за мной перед мишенью — распечаткой безликого мужчины — и обхватил мои руки сзади, скрестив мои пальцы на ружье, чтобы принять нужное положение.
От его близости мое сердце забилось чаще. Он был намного выше меня, поэтому ему пришлось присесть на корточки, когда он потянул один из моих наушников за ухо и приблизил свои губы, чтобы я могла почувствовать форму его слов на ее оболочке.
— Прежде всего, всегда обращайся с оружием, как с заряженным. Никогда не стреляй, пока не будешь уверена в цели и в том, что за ней. Кивни, если поняла.
Я кивнула. Я действительно поняла. Но я была слишком занята ощущением его тела, прижатого к моему, чтобы по-настоящему осознать сказанное.
— У всех нас есть доминирующий глаз. Мой был вырезан Ахиллом. У тебя это правый глаз. Его зрачок двигается первым, когда ты читаешь по губам. Это глаз, который ты всегда будешь держать открытым. Кивни.
Еще одно движение моим подбородком. Я почувствовала, как его эрекция впивается в изгиб моей поясницы. Он не пытался отодвинуться, но и не приближался.
Было бы так плохо, если бы мы занялись сексом так, как он предпочитает? Мне же не с чем было сравнивать. И что-то во мне хотело угодить мужу.
— Твоя цель — сформировать небольшие группы в одной точке, чтобы проверить свою точность. Выбери место на мишени.
— Центр его груди, — ответила я. Он кивнул, его щетина коснулась моей шеи.
Его запах. Его прикосновения. Само его существование опьяняло меня.
— Обрати внимание на запястье. Вот здесь. — Он поправил мои руки. — Это поможет тебе избежать замятий. Следи за стойкой, детка. — Он раздвинул мои ноги, и это движение было настолько уверенным и эротичным, что что-то внутри меня сжалось и закипело.
Детка.
— Чем шире твои ноги, тем крепче твой корпус. Теперь я хочу, чтобы ты показала мне хороший, устойчивый хват. Да, вот так. Ты готова.
Очевидно, я не была готова.
Мой первый выстрел попал в голову мишени. Второй — в плечо. Третий попал в горло, а четвертый, скорее по счастливой случайности, чем благодаря технике, наконец, попал в центр груди. Тирнан проанализировал мои многочисленные ошибки. У него были хорошие советы. Жаль, что я не могла сосредоточиться ни на чем, когда его тело прижималось к моему, его руки обхватывали мои, а его запах обволакивал мою шею невидимой рукой, эротично сжимая ее.
Желание.
Именно так я прекрасно поняла все римские легенды и греческие мифологические истории о падении империй и героях, грешащих из-за похоти.
Урок длился еще час, пока Джейс не постучал по боковой стенке нашей кабинки.
— Каллаган. Твоя очередь.
Тирнан кивнул и махнул рукой. Перед нами положили чистый лист с мишенями. Он был свернут до самого конца, в два раза дальше, чем тот, с которым я тренировалась.
Тирнан разрядил мой пистолет, опустошил патронник и вернул его мне. Он оттолкнул меня в сторону, и от прикосновения его тела к моему у меня по коже побежали мурашки. Я отступила назад и наблюдала, как его мишень начала двигаться, дергаясь из стороны в сторону на тросе. Тирнан поднял одну руку и с двухсекундными интервалами выпустил в голову мишени восемнадцать пуль с пугающей точностью.
К тому времени, когда мишень подкатили к нам, в центре лба было только два пулевых отверстия, и нигде больше. Он, по сути, снова и снова стрелял точно в одно и то же место.
— Легенда, — Джейс облокотился на стену, на его лице было выражение, как после оргазма. — Гребаная легенда.
Тирнан повернулся к нему и бросил ему в руки наши наушники.
— Вон.
Джейс выскочил из нашей кабинки.
— Что не так? — Тирнан повернулся ко мне и нахмурился.
— Почему ты думаешь, что что-то не так?
— Ты уставилась на него.
Я покраснела. Я была полностью очарована мужчиной, который лишь терпел мое присутствие в своей жизни, чтобы моя семья могла ему помочь.
Он не выбрал меня. Его заставили вступить в этот союз.
— Я просто злюсь на себя за то, что так плохо стреляю, — соврала я.
Объяснять, что я мечтала о том, как он целует меня, было невозможно.
— Видел и хуже. — Тирнан разрядил пистолет. — Твой брат Энцо не смог бы подстрелить слона, даже если бы тот сидел прямо на нем.
Я бросила на него укоризненный взгляд.
— Ты врешь.
Его каменное лицо оставалось невозмутимым.
— Почему, по-твоему, он предпочитает ножи?