Знаете, Оруэлл всегда называл вещи своими именами. Умирающий от туберкулеза, с горькой обидой на красных, предавших его товарищей в гражданской войне в Испании, раненный в горло, он влюбился в британскую шпионку намного моложе его и составил список людей, которые доверяют ему, но которым он не доверяет. Он от руки своим почерком написал его на листке бумаги и отдал своей возлюбленной. Насколько известно, она так и не дала хода этим сведениям.
По-моему, Оруэлл превосходно умел раскладывать все по полочкам.
В лифте я проверила телефон и ноутбук: оба гаджета выключены, зашифрованные диски отсоединены. Потом глянула в зеркало – видок такой, словно я напилась вдрызг, – и вспомнила, что не накрасила глаза. Ильза всегда выглядела словно только что из салона красоты и носила костюмы строжайшего покроя, будто сшитые в Восточной Германии и затем доработанные в Гонконге мастером-кутюрье. Мне нравилось быть ее полной противоположностью. Мои худи с логотипом сериала «Мистер Робот» и джинсы намекали: я вам не простая служащая, я талант, вам не удастся легко найти мне замену, поэтому имею право носить что хочу.
Ильза уже была в вестибюле, стояла у бара и смотрела в телефон. При виде меня убрала его в сумочку – чехол Фарадея, я пощупала, когда мы вместе проходили через рамки в аэропорту, – и застегнула на молнию.
– Мисс Максимоу.
– Мисс Нетцке. – Таково было ее настоящее (ну почти) имя – Герте Нетцке. По крайней мере, оно значилось у нее в удостоверении личности.
– Пойдемте.
Перед входом ждала машина. Без шофера. Она сама села за руль. Так безопаснее – никто не подслушает разговор.
– Мисс Максимоу.
– Да.
Она тронулась с места. Мы отъехали всего на пару кварталов. На улице стоял лютый холод, в темноте мерцали причудливые световые пятна – с соседних улиц просачивались сквозь туман огни полицейских машин на блокпостах.
Ильза обернулась ко мне. Она никогда не пользовалась ботоксом, это я вам точно говорю. Долгие годы в прокуренной атмосфере советской эпохи наградили ее сеткой морщин, вырастающих одна из другой, как фракталы, и венчала это великолепие серо-стальная короткая стрижка, как у Джуди Денч в роли морского офицера. Типичный германский нос походил на лыжный трамплин, большие карие глаза широко расставлены, брови широкие и выразительные. По-старушечьи отвисшие мочки были проколоты, но я ни разу не видела у нее в ушах сережек.
У нее был кошмарный талант пронзать вас своим внимательным, как у кобры, взглядом, пришпиливая к месту. Я ощущала этот взгляд даже при погашенном освещении в машине. Она ждала, что первой заговорю я. Но я не собиралась уступать. Игра в переглядки была несложной, я ее прекрасно освоила. Лучше, чем она.
– Ты поступила глупо.
В ее устах «глупо» было самым крепким выражением и приберегалось для монументальных провалов.
Я пожала плечами. Сердце бешено колотилось. Но на лице я постаралась ничего не отразить. Мне уже доводилось получать трепки и похуже этой, однако сейчас почему-то было гораздо страшнее. Может, потому что я знала, как много казней на ее счету, как много ночей она провела в бесчисленных тюремных камерах… Все негодяи, с которыми я раньше сталкивалась, были всего лишь мальчишками, изображавшими крутых коммандос, а она не изображала, она такой была. Насколько я могла сказать, в глубине души у Ильзы таилась всего лишь еще одна Ильза. Поразительно. Хотела бы я когда-нибудь стать такой же. По крайней мере, на одной из моих полочек. На другой я ненавидела и ее, и себя за это.
– Ты же понимаешь, что теперь доверие к тебе подорвано.
Я пожала плечами. «Подорвано» – всего на несколько букв отличается от «по полочкам».
– Вы преувеличиваете. Думаете, следующий автократ, которому захочется нанять «КЗОФ», обратится к Литвинчуку за рекомендациями?
– А почему бы и нет?
Об этом я, честно сказать, не задумывалась. Вряд ли существует социальная сеть, вроде LinkedIn для диктаторов, где они обмениваются впечатлениями о подрядчиках в кибервойне. Впрочем, кто их знает.
– Ну, во‐первых, есть немалая вероятность, что его мертвое тело валяется где-нибудь в канаве.
Она подумала над этим с истинно тевтонским хладнокровием.
– Все равно. Проболтаться могут его же собственные люди, его сотрудники. Есть риск, что какой-нибудь репортер опубликует…