Звуки становились все громче. Крики, звон разбитого стекла. Я остановилась на последнем углу, сунула телефон в нагрудный карман куртки, выставив камеру наружу, включила запись. Вышла на тротуар, обернулась, открывая хороший обзор камере и всматриваясь сама.
Хаос, люди барахтаются, отбиваются от полицейских, окна в «Баре-ресто» разбиты вдребезги и щетинятся осколками. Иду через дорогу к противоположному углу, стараясь двигаться ровным шагом, я случайная прохожая, просто человек, который идет по своим делам, спрятавшись за щитом невидимости и респектабельности. На таком расстоянии, при такой скорости, в таком освещении не могу никого узнать. Но статистически среди этих несчастных, которых волокут в зияющие пасти белых фургонов со стальными скамьями и наручниками, наверняка есть кто-то из моих знакомых.
Я уже почти добралась до другой стороны улицы, как вдруг прогремел взрыв. Не успев даже ничего сообразить, я рухнула наземь и закрыла голову руками, чувствуя сквозь джинсы и под щекой ледяной холод мостовой. Ночь окрасилась белым, потом оранжевым, потом я всем телом ощутила грохот – тяжелый, давящий, он никогда не смягчается, сколько раз его ни услышь. Он захлестнул меня, стиснул со всех сторон, будто могучий кулак, выдавил всю кровь из туловища в голову и ударил болью, как при самом тяжелом синусите. Кажется, я потеряла сознание, и, возможно, даже не один раз. Страшный миг длился гораздо дольше, чем ему полагалось.
Я приподнялась на колени, и меня вырвало. Хотелось как можно скорее извергнуть из себя весь этот ужас. Огляделась – не идет ли кто-нибудь за мной, не пора ли вскочить и бежать от нового взрыва. «Бар-ресто» вместе с квартирами на верхних этажах превратился в груду обломков, над которой высился, словно архитектурный чертеж в разрезе, узкий фрагмент в три с половиной этажа без передней стены: ванна, лестница, кухня. В темноте я не смогла разглядеть, был ли кто-нибудь там, наверху, или внизу, под грудами щебня.
Я встала. Голова шла кругом, меня опять вырвало. Я едва успела наклониться вперед и окатила лишь ботинки, а не всю себя сверху донизу. Сделала пару шагов к эпицентру взрыва, потом сквозь звон в ушах услышала сирены, поняла, что скачущие в тумане мигалки приближаются, и усилием воли заставила себя идти спокойно – иди, Маша, черт возьми, и не шатайся, как пьянчуга, двигай к отелю. Скорее всего, за мной лично пока что никто не гонится. Ильза не расскажет Литвинчуку, что меня уволили, так как пришлось бы объяснять причину. Все должно быть шито-крыто. Так всегда действует «КЗОФ». Осторожность превыше всего.
Странная штука – катастрофы. Стоило отойти от места взрыва на три квартала, и как будто ничего и не было. Во рту застрял железистый привкус, и я поняла, что из носа течет кровь. Вытерлась перчаткой. Шатаюсь? Да. Наверно, что-то с внутренним ухом. До свадьбы заживет.
Еще два квартала, и вдали показался «Софитель». У входа стояли охранники, и они меня не забыли.
– Мадам…
– Я здесь живу.
– Да, но…
– Я остановилась в этом отеле.
– Мадам.
– Отойдите с дороги.
Он упорно смотрел на меня.
– Пожалуйста. Мне плохо, я должна пойти в свой номер и привести себя в порядок.
Никто лучше борисов не умеет делать каменное лицо.
– Я выезжаю, – крикнула я погромче, стараясь привлечь внимание дежурной за стойкой. Она сразу же нахмурилась, минуя стадию каменного лица. Однако сказала что-то в микрофон на отвороте, охранник прислушался к наушнику и пропустил меня.
Не удостоив ее даже взглядом, я зашагала через вестибюль, однако всю дорогу чувствовала, как ее глаза сверлят мне спину.
Зеркало в лифте наверняка врет. Не может человек выглядеть так кошмарно. Я расстегнула вшитый в куртку чехол Фарадея, достала ключ от номера, прикоснулась к замку, снова застегнула чехол и открыла дверь.
В ванне я чуть не упала. Надо бы побрить ноги и подмышки, но лезвия не было. Ну и ладно. Живя в Центральной Америке и работая на «ЗИЗ», я привыкла принимать душ с невероятной быстротой, но тогда у меня волосы были покороче. Надо будет подстричься, когда найду где остановиться.
«Софитель» не единственный отель в Блтце, но по качеству один из лучших. Все остальные – это либо расхваленные молодежные хостелы, либо ветхие остатки советской роскоши, где на каждом этаже у лифта сидит сердитый борис и демонстративно записывает всех входящих и выходящих.