Вечером, покончив с делами хозяйственными, Наташа подсела к туалетному столику. Это стало для нее ежедневным ритуалом — она причесывалась на ночь, а потом у зеркала писала письмо Кондратию — писала она каждый день, потом, через несколько дней выбирала лучшее и отправляла — разрешали передавать только три в неделю. Письма давались ей трудно — столько было мыслей, какие высказать хотелось лишь при свидании! Записанные на бумагу, они сразу становились беспомощными и глупыми. Рядом лежала стопка писем из крепости. Кондратий Федорович был краток и сдержан, все долги помнил до копейки, всем передавал приветы и поклоны, даже Прасковье Васильевне, которую раньше недолюбливал. Наташу удивляла его педантичность. Она плохо представляла себе ясность мыслей, которая возникает в тюремном одиночестве. Сейчас, на расстоянии, он подробно и четко руководил ее повседневной жизнью, которой на свободе почти не интересовался. «Хоть бы его помиловали, вернули бы его мне, — думала Наташа, — как бы мы жили теперь! Совсем не так, как раньше. Как бы я умела любить его!» Только теперь она поняла, насколько права была маменька, которая прожила 30 лет с папенькой покойным! А наука–то была самая простая. «Я всегда преж него вставала, — рассказывала маменька, — при свечах поднимусь, умоюсь, причешусь, дабы не видал меня распустехою. А потом ужо нарядная, свеженькая, и порх — к нему: доброе утро, друг сердечный!» Каждое утро у родителей с улыбки начиналось. А они как жили с Кондратием, как не умели понять друг друга? Из мелочей ссорились, днями не разговаривали, она обижалась, он сердился. Разве так живут, когда любовь? Вот Бог и наказал!