Конница бестолково налетала несколько раз, он скомандовал каре строиться к кавалерийской атаке (кажется, тогда же он отшвырнул за шиворот беднягу Вильгельма), всадники были уже близко, он скомандовал стрелять, и одна пуля попала переднему кавалергарду в грудь. Иван хорошо видел его молодое, разгоряченное скачкой лицо, видел, как он откинулся в седле, как рухнул вбок, зацепившись в стремени, и даже слышал глухой удар — когда лошадь копытом размозжила ему голову.
Он никогда не задумывался о том, что гражданская война в России возможна, но если это так, то не приведи Господи. Когда по другую сторону барьера от тебя находятся твои родственники, друзья, пусть даже мимолетные знакомые — ох, бесполезно сейчас вспоминать, где я мог его видеть, того и гляди, придумаешь лишнего…
Его поразила недавно у Карамзина цитата из одной из хроник Смутного времени:
«…учинили в Московском государстве междоусобное кровопролитие и восста сын на отца, и отец на сына, и брат на брата, и всяк ближний извлече меч, и многое кровопролитие христианское учинилося».
Иван целыми днями ходил по камере для моциона, и мысли послушно подстраивались в такт шагам. «И восста сын на отца, и отец на сына…» — как просто и как страшно! А, и вот еще — камера у него была — нумер 13, как в Лицее! Наверное, поэтому его с утра сегодня и потянуло на романтические воспоминания.
На допросы Ивана Ивановича теперь таскали каждый день. Он понимал, почему: подобный интерес к нему у господ следователей возник лишь после ареста и первого допроса Вильгельма. До этого ситуация была несложная. Он вел себя точно так, как сговорились в последний вечер у Кондратия: говорить о политике, что думаешь, а лишних имен не называть. Иван, кроме себя и Рылеева, назвал человек пять покойников, а дальше, когда подходящие покойники кончились, занялся придумыванием несуществующих имен. Фантазия на имена у него была небогатая. Заявив, что в Общество принял его некий капитан Беляев, он серьезно думал о том, не присовокупить ли к нему и ротмистра Черняева, но подумавши, заменил его на поручика Желткова. Но вот незадача: пока жандармы рыскали по всей России в поисках господ Беляева и Желткова, явился Кюхля и смешал все карты. Если бы он знал, что Кюхля будет говорить так откровенно, он бы назвал себя сам, но теперь отступать было некуда. С самого начала Иван описал свое поведение на площади, как крайне пассивное — ничего не делал, никого не видал. Его спросили: не подстрекал ли? Он ответил: не подстрекал. И тут генерал Левашов тычет ему лист бумаги, на котором незабвенным кюхлиным почерком написано: «Ссади Мишеля!»
Иван тут же отказался — он считал, что запираться надо до конца, и будь что будет. Но это оказалось нелегко. Вильгельма, по всей видимости, хорошо снабжали бумагой и перьями, и он строчил пространные трактаты о том, кто, кому и что именно сказал. Что было делать? Иван Иванович недаром работал в уголовной палате. Если следственная комиссия есть хоть сколько–нибудь юридический орган, рассуждал он, то она может рассматривать только обвинение, сделанное двумя независимыми свидетелями. Если противуположные показания дают двое, тогда, в отсутствие свидетелей и улик, склоняются на сторону того, кто вызывает у суда наибольшее доверие. У Ивана Ивановича были неплохие шансы. Каков Кюхля, он знал лучше других. При этом совесть его отнюдь не была покойна. Конечно же Кюхлю нельзя было ни принимать в Общество, ни тащить за собой на Петровскую. Доверчивый Кондратий Федорович готов был повести за собой кого угодно… Дурак был также тот, кто дал ему пистолет — это был один из Александров, либо Бестужев, либо Одоевский. И дурак был тот, кто дал ему команду стрелять — а именно он сам. Иван уже успел раскаяться в этом, но что уже было делать? На площади в нем проснулся офицер. Он привычно руководил действиями солдат и точно так же попытался использовать вооруженную пистолетом единицу — Вильгельма. А то, что Михаила Павловича, которого он терпеть не мог, служа в артиллерии, надо было если не ссадить, то спугнуть, для него было ясно как день. Ведь он, единственный из всех парламентеров, мог действительно объяснить солдатам, что их вывели на площадь под надуманным предлогом. И вообще, никто не ожидал, что он так быстро вернется из Варшавы и появится как черт из табакерки! Однако сейчас совесть ему подсказывала, что распоряжаться Вильгельмом было нехорошо. Надо было взять у него пистолет и стрелять самому — было достаточно сбить с Рыжего шляпу…