— И ни в коем случае, Ваше императорское величество, — без тени эмоции высказался Сперанский, — расстреляйте 200 человек, и вы получите 200 мучеников. Пантеон российский недостаточно обширен, чтобы вместить их, Ваше величество!
Они сидели в Эрмитаже у камина друг напротив друга в золоченых креслах, обтянутых узорной красной кожей, между ними был небольшой рабочий стол. Здесь Николай Павлович позволял себе отдыхать от кабинета. Он был в измайловском мундире, стареньком, с продранными локтями — в таком виде он чувствовал себя лучше всего. Михайло Сперанский был в скромном черном сюртуке с одной звездою, тоже почти по–домашнему. Час был поздний, ужин давно закончился, и они просто беседовали, отложив в сторону бумаги. Михайло Михайлович для Николая был находкой — этот человек обладал работоспособностью и терпением мула, к тому же он был энциклопедически образован и обладал громадной памятью. Все это не могло не привлекать. Единственным недостатком его было полное отсутствие чувств. Николая подмывало спросить: «Любите ли вы свою дочь?» Ему казалось, что Сперанский ответит что–нибудь вроде: «Этот вопрос следует рассмотреть двояко, Ваше величество, в зависимости от того, к какой юрисдикции мы сейчас относимся…» Холодность сердца в этом человеке с лихвой возмещалась жаром ума, не тронутым возрастом, и бесценным опытом, накопленным за предыдущее царствование. Николаю нравилось, как Сперанский держится с ним — почтительно, но с полным отсутствием аффектации — даже слова «Ваше величество» в его устах звучали просто, как имя и отчество. Сказывалась многолетняя привычка общения с царями.
— В таком случае, Михайло Михайлович, вы считаете, что мы должны всех помиловать? — поинтересовался Николай. Длинное розовое лицо Сперанского, с выпуклыми голубыми глазами, не поменяло выражения.
— Вопрос состоит не в этом, Ваше величество, — промолвил он, четко, но несколько деревянно выговаривая французские слова, — вопрос в том, дабы поступить так, чтобы общественное мнение приняло наше решение как должное.
— Вы имеете в виду мнение света? — удивился Николай. На щеках советника показался румянец. Общественное мнение и его роль в истории была его любимым и последним концептом.
— Общественное мнение есть совокупное выражение заблуждений и чаяний всего народа, сир. Сие, на мой взгляд, есть одна из главных сил в современном государстве. Общественное мнение создается равно газетными журналистами и сельскими проповедниками, оно равно довлеет в салонах аристокрации и в дипломатических передних. И ежели мы с вами помним императора Нерона как кровавого деспота, то это лишь в силу того, что он предстал таковым в глазах современников своих. Кто знает, не имели ли на совести другие императоры больше невинных жертв, войдя при этом в память народную как отцы и благодетели своего отечества?
— Да, я понимаю, о чем вы говорите, — поморщился Николай, — но есть же деяния практические, не подлежащие толкованию? Ежели государь трудится честно, помнит Бога, наводит в государстве порядок, радеет о народном достатке — какое мнение может ему повредить?
Сперанский тонко улыбнулся и перешел на русский язык.
— Вспомните Бориса Годунова, Ваше величество. Все хроники согласны с тем, что то был богобоязненный, кроткий государь, заботливый пастырь подданных своих. В неурожайные годы, гласят хроники, он открывал хлебные закрома и кормил голодных. А что мы видим? Неясные обстоятельства смерти царевича Димитрия погубили его царствование! При этом добавлю, что я, справедливости ради, изучал материалы следственной комиссии князя Шуйского и нахожусь под впечатлением, что смерть сего царственного младенца была лишь плодом несчастной случайности…
— Так, значит, сие царствование погубила случайность?
— Сие царствование, сир, погубило незнание того, как воспитывать общественное мнение и управлять оным.
Николай Павлович встал, с грохотом отодвинув тяжелое кресло, и принялся ходить по темной зале. Два высоких серебряных шандала по три свечи освещали большой поясной портрет Петра Первого над камином. Великий государь представлен был лет, наверное, сорока с небольшим, в зеленом семеновском мундире, в одной переливчатой орденской ленте, с обнаженной шпагою в узловатой мощной руке. Боялся ли он общественного мнения? Скорее, оно боялось его…