— Вообрази, любезный Ника, — говорил он брату без свидетелей, — что горожанин украл калач у немца–булочника. Вора судят за покражу, но не сам же немец руководит следствием?
— Да, но ты, как никто иной, можешь заменять меня там, где я присутствовать не имею возможности, — говорил Николай Павлович, — а без самоличного надзора я оставить следствие не могу!
В результате Михаил Павлович старался быть милостивым и великодушным, олицетворяя правый суд. На деле же не олицетворяли, а вершили его совсем другие люди — энергичные генералы Чернышев и Левашов, новый военный губернатор Петербурга Голенищев — Кутузов, и наконец — старательнейший из смертных генерал Бенкендорф. Все эти генералы с удовольствием покрикивали на заключенных, но без подготовительной работы секретарей ничего сделать бы не смогли. И поэтому, если бы не такие люди, как скромный правитель канцелярии военного министра Александр Боровков, генералы оказались бы бессильны. Именно Боровков и его помощники–канцеляристы составляли допросные пункты, сводили вместе бесчисленное количество бумажных дел, следили за тем, чтобы в комендантском доме вовремя топили, приносили закуски, свечи, перья и бумагу — вся черная работа была на них.
Тем не менеес Михаил Павлович не упускал случая пожаловаться на свою безмерную занятость.
За семейным обедом в покоях императрицы–матери он только об этом и говорил. Еженедельный этот обед всем, кроме Марии Федоровны, был в тягость. На этот раз обед был особенно неудачен, поскольку никому не хотелось есть. Николай после семи почти никогда не ел, чтобы не клонило в сон за вечерней работой. Шарлотта, так и не вжившаяся в роль Александры Федоровны, была в постоянной меланхолии и тоже не ела — молодая императрица похудела так, что уже стеснялась появиться на дворцовом приеме в открытом платье. Приступы нервические, начавшиеся в достопамятный день возмущения, так и не оставили ее. Малейшая усталость или дурное самочувствие — и голова у ней вновь начинала заметно трястись. Она даже перестала носить длинные серьги, дабы не подчеркивать своей болезни.
Более всего императрица Александра тосковала по своей прежней великокняжеской жизни, она говорила, что монарший сан отнял у нее мужа — в эти два месяца они с Николаем почти не виделись. Великая княгиня Елена, супруга Мишеля, к жалобам его на усталость относилась с едкой иронией. Они с Мишелем в последние недели постоянно ссорились, и даже при посторонних взаимное раздражение было заметно. Все пятеро, собравшиеся за маленьким столом у Марии Федоровны, с удовольствием обедали бы в другом обществе и в другом месте, однако матушка и слышать не хотела о том, чтобы обеды эти отменить. Она наслаждалась заведенным в незапамятные времена ритуалом. Блюда у нее подавались всегда золотые. Сначала камер–пажи приносили сами блюда, на которые дамы клали перчатки и веера, каковые затем уносили. Потом блюда приносили пустые, а на каждое из них ставили фарфоровые тарелки, с которых ели. Потом, после шестикратной перемены тарелок, золотые блюда снова служили подносами для перчаток. Николай Павлович, тяготясь потерей времени, смотрел по сторонам и очевидно ждал, когда закончится обед. Не улучшало настроения и то, что все они были в глубоком трауре — намедни в столицу наконец прибыл гроб с телом Александра Павловича — никому более не нужный покойный император дожидался своего часа уже три месяца и должен был ожидать еще — похороны были назначены лишь на 7‑е марта. По придворной традиции дамы были во всем белом, мужчины с черными повязками на рукавах. Ставшая привычной смерть Александра была теперь лишь тяжелой ритуальной обузой.
Михаил Павлович возмущенно передавал факты, только что выведанные комиссией. По его словам, полковник Пестель всерьез рассматривал убийство всех членов их семьи, для чего планировалось формирование некоего отряда обреченных, la cohorte perdue. Отряд этот из двенадцати, что ли, человек, должен был истребить всех Романовых, после чего члены общества должны были убийц казнить, объявив, что мстят таким образом за императорскую фамилию.
— И этих вы собираетесь щадить, Николай? — раздраженно вопрошала Мария Федоровна. Возражать здесь нечего было, но тон матери в последнее время вызывал в Николае Павловиче желание спорить. Он поднялся из–за стола и стал, по своей привычке, ходить по обеденной зале взад–вперед.