Миша не жаловался, но ему было гораздо труднее — оковы так и не сняли, и перестукивание для него было тяжелой физической работой — между скованными вместе запястьями торчал тяжелый железный штырь, и когда он особенно долго стучал, вторая рука, находящаяся в неестественном положении, начинала немилосердно ныть. Поначалу, дорвавшись до разговоров, сбил он себе ногти до крови, потом приспособился стучать палочкой, дело пошло легче. Зато у Миши было полное впечатление, что они водят комиссию за нос, согласовывая свои показания. Николай Александрович понимал, что в этом не слишком много пользы: вопросы к ним большею частию были разные. Но Мише, который черпал в этом моральные силы, он старательно подыгрывал, спрашивая у него совета в мелочах.
Перед Пасхою каждый из них получил, как подарок, по письму от матери. Она писала обоим примерно одно и тож, наказывая молиться за императорский дом (сия цензурная вставка верно была предложена умненькой Еленой), но сообщила при этом любопытную вещь: государь назначил ей пенсию в связи с потерею кормильцев — по пятисот рублей в год серебром. Это была сумма немалая, очень кстати старушке, оставшейся без всякой помощи, да с тремя старыми девками на руках, да с расстроенным поместьицем, но она навела Мишу и Николая на одну и ту же мысль. Выразил ее конечно же Миша.
— Оценили нас пятерых по сту рублей за голову!
Николаю Александровичу было досадно. Он от себя эту мысль тут же отогнал, не высказывая: во–первых, младший, Павел, был на свободе, в артиллерийском училище, так что Миша напрасно посчитал его вместе с ними. Петр, к несчастью, был в крепости, но наказание его не должно быть особенно тяжким — он же действительно пришел на площадь без их согласия! Петруша, правда, был горяч и неуравновешен — Николай Александрович боялся за него. Что касается Александра, то от него Соколов недавно приносил записочку: Саша писал, что во всем искренне покаялся и ждет для себя всяческих поблажек. В это Николай Александрович не особенно верил. Саша был настолько деятельным помощником Рылеева накануне восстания, да и на площади так привлекал к себе внимание, что шансы его были плохи. Одни только песни, писанные им во множестве для солдат, должны были обеспечить ему суровую кару. «Царь наш немец русский, носит мундир узкий», — это же его сочинения было, не Рылеева. Впрочем, зная благородство Рылеева, легко предположить, что все это он, сколько можно, возьмет на себя.
Что касалось до него самого, то Николай Александрович решил с судьбою не заигрывать: как будет, так и будет. Каяться и просить помилования, после того как таких дел наворотили, да таких слов накричали, было, по его мнению, неправильно; впрочем, он считал, что вопрос сей достаточно интимен и мнений своих никому не навязывал. Самому ему не в чем было себя упрекать. Пусть косо, криво, неправильно, но кто–то должен был бросить вызов этой стране дураков! Именно поэтому, когда пришел к нему в камеру священник с влажными карими глазами, Мысловский, и стал заводить разговоры про отпущение грехов, Николай Александрович вежливенько выставил его за дверь. Миша, тот вообще заподозрил в нем шпиона. Николай не шел так далеко, но кое в чем был согласен с братом: церковь в просвещенной стране не должна быть на службе у правительства. Не в их ли книжке написано: Богу Богово, а Кесарю — кесарево!
С недавнего времени, по наблюдениям его, политика следственной комиссии изменилась. Если до этого господ следователей подробно интересовала история тайных обществ, и они словно клещами тянули из заключенных все новые имена (с братьями Бестужевыми им не слишком повезло, не на тех напали), то теперь они крепко ухватились за нить предположительного цареубийства и уже не отпускали. Николай Александрович предполагал, что виною сему убожество наших российских законов. И действительно, в чем их можно было юридически обвинить: в покушении на введение конституции? Так Александр Благодетель своими руками дал конституцию Царству Польскому! В желании освободить крестьян? Так тот же Александр давным–давно предложил закон о вольных хлебопашцах — в высшей степени неисполнимый, как все романтические изыскания кабинетной крысы Сперанского. А вот цареубийство — это уже серьезный крючок, на который их всех можно будет с легкостью повесить. Расправиться, вестимо, хотят, да хотят и законность соблюсти. Но только он, Николай Бестужев, в этом им не помощник!