…Именно в этот день и час на флагманском 74-пушечном корабле «Святой Владимир» состоялась политическая казнь над наиболее опасными преступниками из числа морских офицеров. Руководил казнью адмирал Кроун. Корабль стоял на рейде. Солнце светило вовсю, и всегда тусклое Балтийское море переливалось сегодня всеми радостными оттенками зеленого и синего, как венецианское стекло. Паруса хлопали, наливаясь ветром. Как только от крепости отвалила яхта с осужденными, на крюйс–брам–стеньге «Владимира» был поднят черный флаг и прогремел пушечный выстрел.
Николай Бестужев в полной парадной форме стоял на носу яхты и видел, как приближается, нависая над ними, огромный флагман. Николай Александрович был весел. Всю дорогу он, чтобы приободрить осужденных мальчиков–мичманов, дурачился и пел песни, но вот теперь все они замолчали — приближалась судьба. Морской ветер трепал его отросшие в заключении волосы. Все они будут живы, а значит, счастливы. Он не знал, какова Сибирь, которой его так настойчиво пугали на следствии, но Сибирь велика, Петербург далек, а значит, любой человек, сильный и мыслящий, может быть там свободен. Свобода духа помогла ему сохранить силы в заточении, значит, она не оставит его и впредь. Яхта пришвартовалась к борту флагмана, им спустили лестницу, и они поднялись на «Владимир». Кого там только не было — все адмиралы, министр флота, все высшие чины, делегаты со всех кораблей, блестя орденами и эполетами, столпились на верхней палубе. Матросы и мичманы стояли внизу в боевом построении. Гремели барабаны. На миру и смерть красна, тем более политическая. Когда приблизился к нему матрос, чтобы, как полагается, сорвать с него мундир и бросить в воду, Николай Александрович остановил его взглядом, сам снял с себя мундир, аккуратно сложил его вчетверо и сам швырнул за борт — с нетронутыми орденами и эполетами. Вот и поплыли остатки старой жизни за кораблем. Все хорошо, лишь только моря не будет ему хватать в новой жизни. Он не сомневался, что все, что ему нужно, он добудет — руками и головой. Для церемонии преломления шпаг сам встал он на одно колено, как будто для посвящения в рыцари. Подпиленная шпага сломалась со звоном. Все. Это кончилось. Он встал и посмотрел на адмиралов. Все стояли мрачные — кто переживал, кто злорадствовал, но молчали. И лишь одно лицо он выделил в этой толпе. Среди начальства, большой, осанистый, в новенькой командорской форме, стоял Михаил Гаврилович Степовой. Он смотрел на Николая Бестужева, который в белом атласном камзоле и белой рубахе, без шляпы, то ли улыбался ему, то ли просто скалился на солнце. «Есть же люди, которых победить нельзя. Ведь все равно он счастливее меня», — подумал Михаил Гаврилович. Ему стало грустно. Он почувствовал себя старым.
25 ИЮЛЯ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
В шесть утра по Дворцовой набережной прогуливались двое. Один, высокого роста, в длинной полковничьей шинели и фуражке, шел впереди, заложив руки за спину. За его большими шагами перебежками поспешал маленький солдатик в казачьей форме. Оба были увлечены беседою. Солдатик, почтительно держась чуть сзади, в пылу разговора забегал вперед и, запрокинув мальчишеское курносое лицо, заглядывал в глаза своему старшему по возрасту и по званию собеседнику. У высокого в руках был стек, которым он время от времени пощелкивал по гранитному парапету. Иногда он останавливался и терпеливо отвечал на вопросы солдатика, потом они снова неспешно двигались вперед. Людей на набережной не было — полная тишина, безветрие, река, розовая от рассветного солнца, блестела как стекло. Розовые блики горели на огромных дворцовых окнах. Розовел и шпиль Адмиралтейства. Было прохладно и ясно.
— Сие есть самый красивый город на свете, Филимонов, — негромко говорил Николай Павлович, — когда–нибудь поедем с тобой в Европу, и у тебя будет случай убедиться. Красиво, хорошо, но не то… Европейские города строились в разное время, без плану, как бог на душу положит. Посему и нет в них стройности, только общим планом достигаемой…