Катенька знала все — знала, почему генерал был как бы не в себе все эти дни. Сначала радость — будет на престоле Константин Павлович, может быть, и судьба устроится (ведь может же правая рука императора договориться с кем надо, чтобы без шума жениться на актрисе). Потом знала, что Константин Павлович отказался. А напоследок знала, что все равно Милорадович покажет молодому Великому князю, кто в столице хозяин. «Да пускай я и карьер свой погублю, Катиш, — сердито рокотал граф, — а на своем настою и на попятную не пойду! Поеду в имение, и черт бы с ним, с Петербургом!»
А сама Катиш думала, что и хорошо — уедут они в имение, ежели погубится карьер. Может же человек опальный у себя в имении, да потихоньку опять же — и жениться на актрисе! А было ей от роду, актрисе, уже двадцать один год, и она понимала многие вещи. Вот великую Истомину нынче не вспоминал никто — стихи теперь посвящали не Истоминой, а ей, Телешовой Кате. Коллежский секретарь Грибоедов весьма вольную оду ей написал, после чего Милорадович осерчал, и Грибоедова комедия на театре не пошла. Это было славно! Но Катя хорошо понимала, что, пока молода и хороша — пляши младую Армиду на сцене в пантомиме, станешь постарше — играй в пьесах со словами, а вот стукнет тридцать, и не нужна никому, ни со словами, ни без слов. А Михаил Андреич в свои пятьдесят с небольшим — мужчина ого–го. Все говорили — красавец. Он говорил ей: «Катиш, я старик для тебя!» Он говорил: «Так вышло, что ты не первая моя любовь, но уж точно последняя!» А она говорила: «Знаем мы вас, граф Михал Андреич! Сами говорите, что последняя, а сами нас бросите и молоденькую себе найдете». И хохотала — заразительно смеются актерки. И Михаил Андреевич, который сначала похаживал к ней баловства ради, увлекся серьезно. И сегодня как ни торопился он, но успел по дороге в цветочную лавку и отхватил втридорога здоровенный оранжерейный веник алых и белых роз. Сегодня был именинник директор театра, друг его, Аполлон Майков, и на втором этаже с утра пахло знаменитыми майковскими пирогами. Значит, надо было успеть к Кате на часoк, на пирог — этажом ниже — хоть на полчаса, иначе старик обидится, а потом бегом во дворец — успеть к молебну и там до вечера. У Кати был спектакль в семь, и граф обещался всенепременно успеть ко второму действию. Тяжелый был день, понедельник.
Катя знала, что времени будет мало, и оделась легко — в сценическую тунику без корсета — да и зачем в двадцать один год корсет, прямо скажем, ни к чему! Поэтому, когда в ее уютную комнатку на третьем этаже ворвался, бренча алмазными звездами и золотой шпагой запыхавшийся на лестнице Милорадович, он узрел пред собою волшебную нимфу во всем белом, прозрачном. Катенька светилась, отставив танцевально ножку, щечки в ямочках. Армида! Он с порога протянул ей охапку роз, она ткнулась носиком в букет, потом быстро швырнула его на стол и гибко, молодо с места прыгнула на генерала, схватилась цепко за красную шею, обхватила ногами стан.
— Катиш!
Она соскочила так же быстро, отбежала в угол комнаты, топоча по балетному, хитро выглянула из–за портьеры.
— Сейчас я велю чаю….
— Нет времени, нимфа! — воскликнул генерал. — Чаю напьемся у Майкова. Давай–ка лучше чего послаще… — он был явно настроен по–боевому.
— Ах вот вы какой, Михал Андреич, — хохотала Катиш, закидывала головку, показывала острые белые зубы, — с утра бы вам пораньше безобразничать! Сейчас я поставлю в вазу эти чудные розы…
— Да потом поставишь, потом успеешь, — ласково бурчал генерал, снимая через голову орденскую ленту. Катиш скакала на мысочках вкруг него. — Да помоги же мне, коза!
Не успела она взяться за ленту, как в дверь постучали. Это был не просто стук — кто–то со всей дури так и молотил кулаком! Катя и генерал замерли. Стук повторился. Милорадович сделал знак глазами: спроси, кто!
— Кто здесь? — тоненьким голосом спросила Катя.
Голос за дверью был на удивление бесцеремонным.
— Его высокопревосходительство! Срочно!
Милорадович обеими руками водворил орден вместе с лентой на место и распахнул дверь. На пороге топтался огромный жандарм в полной форме. Катя в испуге попятилась к окну. Она только услышала в ответ на быстрый вопрос генерала какое–то невнятное бормотание и только поняла: «…московцы… Шеншина и Фредерикса!» — чушь какая–то.
— Катиш, — не стесняясь жандарма, крикнул Милорадович, — до вечера, душа моя!
Его вынесло на лестницу в одну секунду. Катя изумленно подскочила к окну и увидела, как Михаил Андреевич с жандармом, придерживая шпаги, мчались бегом к полицейской карете, которая тронулась с места так скоро, что лакей на ходу уже захлопнул за ними дверцы и еле успел вскочить на запятки. Раздалось ржанье, щелканье бича, и карета унеслась в сторону набережной. Катя стояла, прижавшись лбом к стеклу. Ему важнее его дурацкая служба! Ей было обидно до слез.