— Вали отсюда, поп! — крикнул кто–то рядом.
Митрополит начал говорить что–то слабым голосом, тряся седой бородкой, но его быстро заставили замолчать.
— Что ж ты за отец церкви, когда на двух неделях двум императорам присягнул? — звонко и весело кричал Александр Александрович, — иди скажи своему хозяину, что мы добром не уйдем. Ура, Константин!
— Ура, Конституция! — привычно подхватили солдаты.
Серега понял — это был плохой митрополит, он против государя. Только что у него был за хозяин–то, он никак не мог уразуметь.
— Давай, Иуда, проваливай, откуда пришел, — кричали солдаты. Передние ряды каре заколебались, и в священнослужителей полетели снежки. Забава была важнецкая: вытянув шею, Серега увидел, как Серафим, подобрав тяжелую рясу, побежал прочь с крестом подмышкой, за ним, точно так же, по–бабьи задрав одеяние, прыгал дьякон. Пастыри один за другим, под свист солдат и насмешливые выкрики публики, нырнули в дыру в заборе и скрылись. Очередная победа была одержана. Серега давно так не смеялся.
НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, ЧАС ПОПОЛУДНИ
За Гвардейский морской экипаж никто не беспокоился: все знали, что утром в понедельник в казармах будет находиться сам генерал–майор Шипов, один из старейших членов Общества и близкий друг полковника Пестеля. Шипов, в дивизию которого входили моряки, должен был и озаботиться тем, чтобы там все прошло как должно. Николай Бестужев, отправившийся туда с утра, был немало удивлен тем, что полк до сих пор был в казармах, томясь в ожидании присяги, противу которой никаких разговоров не велось. Разговоры Шипов почему–то вел на офицерской квартире с командным составом полка, включая взводных. Им он к приходу Бестужева уже битый час втолковывал, что присяга есть дело совести каждого офицера, но лично он советует пойти и присягнуть Николаю Павловичу. Бестужев пришел в тот момент, когда офицеры уже готовы были возвращаться к своим подчиненным для устройства присяги. К счастью, Бестужев был лично знаком с Шиповым, что несколько сокращало служебную дистанцию между ними, и это позволило ему отозвать молодого генерала на разговор. Они вышли во двор за казармами.
— Вы не совсем поняли, о чем я, голубчик, — Шипов беседовал с ним ласково. Было в нем что–то ненатурально–сладкое — слишком добрые прозрачные глаза, слишком напомаженные остатки кудрявых волос, зачесанные а-ля государь Александр, — а я, голубчик, уже обо всем подумал. Ну вот скажите, чего вы добьетесь? Константина Павловича насильно на престол не посадишь, а вот с Николаем Павловичем ссориться нам не нужно. Лично я готов был бы выступить против Александра — царствие ему небесное. А новый император…
— Я не понимаю, о чем вы, ваше высокопревосходительство, — недоумевал Бестужев, — вас же известили о порядке действий на сегодня. Уж поздно передумывать — равно как и дружить с Николай Павловичем…
— Не скажите, не скажите, голубчик. Как говорится, семь раз отмерь, один раз отрежь. Я вот ночь поспал, да подумал как следует — Николай Павлович нам совершенно подходит: молод, неопытен, надо лишь попасть в круг его доверенных лиц, и можно горы своротить. Не спешите, душа моя. Пусть офицеры сами примут решение, без нас с вами… а мы можем советовать, да и только!
— Я вас еще раз спрашиваю, генерал, будете ли вы следовать утвержденному уже плану сегодняшних действий или предпочитаете устраниться от совершения оных? — терпению Бестужева подходил конец. Ему очень хотелось просто отшвырнуть в сторону субтильного генерала, но он сдерживался изо всех сил. Он не знал, как отнесутся офицеры к подобному поступку. В конце концов, он был один — надобно было сначала зайти в казарму за мичманами. Среди них было немало выпускников штурманского училища, где работал он воспитателем лет десять назад. Ребята бы пошли за ним в огонь и в воду.