Потолковав еще некоторое время на улице и ни о чем не договорившись, Бестужев настоял на том, чтобы все–таки вернуться к офицерам. Причины непоследовательного поведения Шипова ему уже сделались понятны: генерал относился к числу людей, которые на всякий случай ставят свечку и Богу, и сатане. Шипов решил не ссориться ни с одной из сторон, пока не определился победитель. В то время, как они беседовали, младшие офицеры начали выводить полк из казарм и строить его к присяге; старшие офицеры на всякий случай остались на квартире — будь что будет. Лейтенант Арбузов, который по первому варианту плана должен был брать Зимний дворец, уже успел поработать с моряками, но здесь, как понял Николай Александрович, агитация принесла обратный эффект. Матросы, которым обещали сокращение срока службы до 12 лет за то, что они не присягнут Николаю, вообще отказались выходить из казарм. Было уже более одиннадцати, а полк еще не был построен! Бестужев взял под руку Шипова, как следует сдавив его руку выше локтя, и спокойно повел в офицерское помещение. Генерал, почувствовав на своем плече железные пальцы, шел хорошо и охотно, чуть не подпрыгивая — был от природы понятлив. Вернувшись, Бестужев увидел во дворе толстого полковника, который выступал перед строем, и как ни странно, против присяги. Членом Общества он не был — более того, Николай Александрович даже не знал его в лицо.
— Моряки! Гвардейцы! — кричал маленький толстый полковник. — Вы уже присягали законному императору. Он жив — а клятва на всю жизнь дается. И я с вами присягал. Так вот, я скорее застрелюсь, нежели присягну кому другому!
— Ура! — грянул полк.
— Так не будем же присягать узурпатору, — подхватил Николай Бестужев, — идемте на площадь и защитим законную власть!
Успех был полный. Оставив полковника, пославшего за знаменами, Николай Александрович побежал в казармы. У дверей теснилась густая толпа моряков, которые ждали, когда же их наконец куда–нибудь поведут. Бестужев еще не знал, что он скажет, когда вдруг издалека раздалась отрывочная ружейная пальба. Это решило исход дела.
— Ребята! — воскликнул Николай Александрович, — наших бьют! Айда на площадь, подсобим нашим братьям, защитим отечество!
Гвардейский экипаж отправился на Петровскую в полном составе, не считая нескольких обер–офицеров. Шипов, разумеется, исчез совершенно бесследно.
ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, ЧАС ПОПОЛУДНИ
Вильгельм так остро хотел быть нужным, что всем мешал. Он то выбегал перед строем и повторял команды, путая солдат, то вытаскивал из кармана пистолет и близоруко подносил его к глазам — уже успел где–то потерять очки, то пускался в какие–то долгие расспросы, то обижался. Поэтому когда Пущин послал его за Трубецким и он убежал, все вздохнули с облегчением. Ходил он долго, пока зигзагами, описывая толпу, не добрался до дому графа Лаваля, где жил Трубецкой… Он долго ждал в приемной, потом лакей сказал ему, что князь в отсутствии, а княгиня не принимают, и точно так же долго шел обратно. Сейчас он уже был в полнейшем чаду и мучительно, как и все стоявшие под памятником, ждал, когда же уже начнется то, ради чего все делалось. Вильгельм не мог спокойно стоять на месте, как все, ему хотелось воевать, кричать, погибать! Рылеев, к которому он все время обращался за указаниями, появлялся и исчезал. Кондратий Федорович ездил на извозчике в какие–то казармы, возвращался один, опять уезжал. Вильгельм сначала просился ехать с ним, потом не поехал: вдруг здесь что–то произойдет, а его опять не будет? Солнце ушло, заметно холодало, становилось скользко. Замерзшие солдаты кричали уже не так громко и весело, как час назад. Трубецкой почему–то не являлся, и командовать по–прежнему было некому.
— Командуй ты, Жанно, — горячо уговаривал Пущина Кюхельбекер. Иван Иванович смотрел на него с досадой — все–таки Кондратий совершенно не разбирается в людях: как можно было принять в Общество милого, но совершенно сумасбродного Кюхлю?
— Да как же я могу командовать, — разводил руками Пущин, — был бы я по–прежнему в артиллерийской форме — командовал бы. А так, в статском, какой из меня толк?
— Командуй, Жанно, — горячо шептал Вильгельм, наклонясь к его уху, — добудь себе какой–нибудь мундир, переоденься и командуй нами!
Он отбежал ближе к солдатам, ему хотелось, чтоб снова кричали.
— Долой Николая! — кричал он, размахивая руками, как мельница — долой старую картофельницу Марию Федоровну! Ура!