— А ну–ка, Вилли, — тихо по–французски сказал Пущин, — ссади Мишеля!
Вильгельм дернулся всем телом. Он совершенно не ожидал подобного предложения. Однако он не ослышался: «Voulez vous faire descendre Michel», — сказал Жанно, показывая глазами в сторону Великого князя. Надо было исполнять свой долг, недаром он с восьми утра таскал в кармане тяжеленный пистолет. А Мишель… он мешает! Господи, да заряжено ли? Вильгельм страшно боялся опростоволоситься. Кто–то помогал ему — то ли Жанно, то ли Саша Одоевский. Каховский подошел, давал советы. Вильгельма вытолкнули вперед, кто–то поддерживал его под локоть.
— Господа, господа, я сам справлюсь, — бормотал он. Ему стало жарко — тяжелая шинель стесняла движения, и он ее сбросил. Он поднял руку с пистолетом — всадников было двое, и их силуэты расплывались в глазах. — Который? Который Великий князь? — страшным шепотом спросил Вильгельм.
— В черном султане, — ответил голос Каховского.
Да, вот он, его хорошо было видно — широкое румяное лицо, рыжие полубаки, густое золотое шитье на мундире. И он смотрел прямо на Вильгельма.
— Господи, — думал Мишель, — да откуда я его знаю, где же я его видел? Точно — видел. У него перед глазами сейчас стоял сад в Царском Селе — лето, стайку лицейских в серых мундирах ведут парами на прогулку у него под окнами, последним идет долговязый, один, машет руками, голова задрана. Это он, несуразный, со смешной немецкой фамилией, как же его звали, этого лицейского? Господи, да как же его звали? И он целится в него. Мишель видел сверху, с седла, наведенный на него пистолет. Долговязый щурится, кривит рот, сзади двое — один в мундире, другой в статской шинели. Дуло пистолета. За что? Это длилось долго–долго, ему показалось, что он услышал звук взведенного затвора. У него пересохло в горле. Он замолчал.
— Ваше Высочество! — встревоженный шепот Левашова. Щелчок — осечка.
— У вас на полке нет пороха, — голос Каховского.
Вильгельм, как во сне, протянул ему пистолет. Мишель, тоже как во сне, стоял и смотрел, как они насыпают порох, как долговязый опять берет в руки пистолет, водит им в разные стороны. «Я не уеду, не уеду», — думал Мишель, до боли в руке сжав повод.
— Да что он тебе сделал?! — услышал Вильгельм. Рядом с ним стоял пунцовый от возмущения белобрысый молоденький солдат. Это был Серега Филимонов, который тянулся к его запястью. В этот момент Вильгельм снова спустил курок. Вспыхнул порох на полке. Выстрела не было.
НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ЧАС ПОПОЛУДНИ
Петровская площадь, стесненная с одной стороны строительным мусором и забором Исаакиевской церкви, а с другой — ограниченная рекою, не представляла собою особенно сложной тактической задачи. Николай на всякий случай подозвал к себе принца Евгения, как опытного полководца, посоветоваться, но кузен только кивал и улыбался. Адъютант Володька Адлерберг раздобыл где–то грифель, подставил широкую спину (все трое были верхами) — и Николай, сняв перчатку, стал чертить схему на обратной стороне собственного манифеста. Грифель рвал бумагу на сукне мундира, но все было понятно и без схемы.
— Смотрите, кузен, вот идет Семеновский полк, вокруг Исаакия, и занимает мост. Павловцы — малый баталион — идут по Почтовой улице, мимо казарм, на мост у Крюкова канала и в Галерную. Что вы скажете?
— Скажу, что для нашей фантазии в данных условиях имеется весьма малый простор, любезный Ника, — иронически морща губы, отметил принц Евгений. — Именно так мы и поступим… Кроме того… Я бы посоветовал послать за артиллериею, — принц поднял левую бровь и уже без улыбки смотрел в глаза Николаю, — Ultima ratio regum — последний довод королей… Ваше величество!
— Во всяком случае, им будет полезно увидеть пушки, — согласился Николай. Он спрятал схему в карман. Рассуждать было некогда. Он перебирал в памяти все городские и загородные воинские части, пытаясь не упустить ни одной. Помнить точно, кто присягнул, а кто нет. Загородные полки поднять и привести на заставы — раз. Мосты занять — два. Ко дворцу уже посланы два саперных полка, гвардейский и учебный — все–таки самому проверить, все ли в порядке — три. И послать Левашова, что ли — посмотреть, как там с Измайловским? Конечно, было бы обидно, если бы и мои измайловцы возмутились, но их надо обязательно двинуть, вывести из казарм, за меня, против меня — неважно, главное, чтобы не сидели они там где–то в тылу, как заноза в заднице.
Володька Адлерберг, друг детства, темноволосый, полноватый, веселый, смотрел на него, ожидая приказаний, и его знакомое некрасивое лицо сейчас действовало успокаивающе.