Лакей иронически посмотрел на свой поднос, на который посетитель положил жалкий клочок бумаги, и величественно удалился. Кондратий Федорович рухнул в кресла. Ох, как же он устал! Все тело ныло, виски ломило нещадно, должно быть, и жар начинался.
— Чем могу служить?
Перед ним стояла княгиня Трубецкая, полноватая, бледная, в простом шелковом платье. Рылеев вскочил, растерялся — они видались всего два раза, да он и вообще всегда чувствовал себя скованно при дамах из высшего общества.
— Прошу извинить меня, любезнейшая… любезнейшая княгиня Екатерина Ивановна…
Екатерина Ивановна молча ждала, когда он что–то скажет, не помогая ему. Рылеев понимал, что надо бы обратиться к ней по–французски, но стеснялся своего дурного выговора.
— Я близкий друг вашего мужа… имел счастие бывать у вас летом… мне необходимо видеть Сергея Петровича… срочно! — он, не осознавая этого, театрально прижал обе руки к груди — от этого жизнь зависит!
Бледные губы княгини дрогнули. Рылеев понял, что она только что плакала.
— Я не, я не… — Екатерина Ивановна продолжала по–французски, — я не имею представления о том, где сейчас Сергей Петрович, — он ушел рано утром — я полагаю, к вам, — сердито уточнила она, — и не появлялся более. В городе, сказывают, беспорядки. Я посылала узнавать, где он, — в ее голосе уже звенели слезы, — но никто ничего не знает… Ничего!
Кондратий Федорович уже не сомневался, что она говорит правду.
— Екатерина Ивановна… княгиня… ежели он вернется, соблаговолите сообщить ему… что я жду его… мы ждем его… там, где уговаривались…
Рылеев скороговоркой простился, повернулся и вышел. Ему было невыносимо стыдно перед этой женщиной, перед Наташей, перед собой. Выход на площадь с Галерной улицы был уже перекрыт войсками, он пошел вспять, вышел на Английскую набережную, споткнулся на обледеневших булыжниках, чуть не упал. Что было делать? Он медленно шел вдоль замерзшей Невы, никуда не торопясь, бездумно, бесцельно. Огромное скопление войск было на Дворцовой. Зимний смутно желтел сквозь неплотную пелену начавшегося снега — кругом сплошные штыки. И всюду, по всем улицам барабаны, трубы, знамена. Он вдруг очнулся. Кто разрешал ему гулять? А если Трубецкой уже пришел, уже командует? Тогда подумают, что он дезертир.
Однако попасть к зданию Сената уже было совсем не просто. Войска, которыми за час его отсутствия успел обрасти памятник Петру, теснились на маленьком пятачке у забора, выплескиваясь вперед на площадь черной неправильной колонной. Напротив стояли кирасиры — их белые колеты были отчетливо видны в начинающихся сумерках. Зрителей тоже стало больше, они стояли вдоль всей набережной, глазели. О господи, чего ж они ждут? Кондратий Федорович продирался к своим, шуба мешала, какой–то мастеровой в толпе больно толкнул его в бок.
— Осторожнее, — раздраженно выкрикнул Рылеев.
— Сам осторожнее, — огрызнулся тот, — поди–тка, важный какой нашелся… хрен в шубе!
Своих он нашел с трудом — солдат стало больше, на их фоне кучка его друзей растаяла. Ну вот они — все или почти все — Евгений, Вильгельм, братья Бестужевы, трое… Нет Трубецкого! Не приходил? Они смотрели на него молча, как ему показалось, с укором.
— А где Якубович?
В отличие от Трубецкого, который как сквозь землю провалился, Якубовича видели сегодня в восемнадцати местах сразу. Сначала он бегал по Гороховой вместе с Московским полком, потом пристал к гренадерам, потом видели, как он чуть ли не обнимался с Николаем Павловичем на набережной, потом вернулся, размахивая саблей, с нацепленным на ней белым платком, в виде парламентера. Он призвал солдат «держаться твердо, потому что их крепко боятся».
— А солдаты? — устало спросил Рылеев.
— А солдаты послали его по матушке. Да и мы тоже, — улыбнулся Николай Бестужев, — ты на этого героя посмотри, Кондратий. Каков Аника–воин!
Перед строем расхаживал Вильгельм Кюхельбекер без очков, без шинели. Пистолет, который так ни разу и не выстрелил, был ухарски заткнут за пояс, а в руке у него был здоровенный палаш. Откуда взялось у Вильгельма холодное оружие, никто не знал — предположительно кто–то из солдат отнял у жандарма.
— Я слежу за тем, чтобы распоясавшаяся чернь не увлекла за собою солдат, — бросился к нему Вильгельм, — ко мне уже подходил какой–то пьяный и предлагал присоединиться к нам. Он сказывал, у них есть оружие!